Мама ждала высылки, однако совершенно пассивно - ничего не продавала, ничего не укладывала. По счастью, мы узнали, что высылки родных осужденного отменены: видимо, эти массовые миграции создавали для властей все большие трудности.
Прибыли двое в форме с машиной, вывезли папин письменный стол, книжные шкафы, обитые когда-то мамой стулья. Осталось несколько простых («венских») стульев, стол, кровати, еще что-то - не совсем было пусто.
Вскоре к маме подошла тетя Вера и сказала, что она обменяла комнату. Туда, за передней-коридором, «на отскоке» въехали какие-то чужие люди.
После смены Ежова были кое-какие возвраты из тюрьмы. Помню, я сидел в садике рядом со зданием Бюро пропусков Большого Дома (стоял в очереди, вероятно, по поручению Лидии Михайловны - и вышел в садик посидеть;. Со мной на скамеечке была женщина. Она заговорила со мной (что случалось редко - эти очереди были молчаливыми). Говорила с надеждой, называла освобожденных.
Но не тогда ли я был у мамы, и она встретила меня встревоженная - были двое «гэпэушников», присматривались к квартире - квартира им не понравилась.
- Я сказала им, - передавала мне мама, - он еще вернется, вы еще услышите о нем! А один из них говорит: «Разве с того света возвращаются?» Другой на него зашикал: «Что ты глупости говоришь!» Что это значит? Они его убили?
Я поспешил уверить маму, что в этом случае мне так бы и объявили в «Большом Доме».
Белые вешали сравнительно немного, но они вешали публично. То же и немцы на нашей территории (лагери пленных оставляем в стороне). Этим они отчуждали от себя народ. Сколько расстреливали красные еще в гражданскую войну, можно, как ни странно, прочитать в Энциклопедическом словаре «Гранат» под словом «Смертная казнь» - в этом словаре публиковали свои статьи еще Ленин и Сталин, и - как пережиток НЭПа - он дожил до войны, до 1941 г., а некоторые его тома (до 1924 г.) были бесцензурные. Зато тираж его был экземпляров 500. А расстрелы были невидимые - в подвалах, в дальних оврагах.
Гениальным приемом советской власти было - оставлять надежду. [О расстрелах, видимо, мало знали даже в камерах. В мемуарах Аксеновой-Гинзбург рассказываема, что когда обвиняемого выводили перед лицом тройки - выслушать приговор, бойцы-охранники протягивали руки за ею спиной - настолько приговор «смертная казнь» бывал совершенно неожиданным, что многие падали.] Если бы, как в 1918-19 гг. и позже, на улицах вывешивались бы списки расстрелянных, страну охватило бы отчаяние, а отчаявшиеся люди были бы готовы на крайности. Но людям оставляли надежду - и они старались своим поведением не повредить арестованным близким. Я не скрою, что, наперекор моему рассудку, и я позволял себе надеяться, старался представить себе, что такое лагеря - и папу в бараках, на каторжной работе, ничего не видевшего перед носом - без пенсне.
Или - расстрел. Мне надо было знать, где, как и кто расстреливает. Рядом со старым Эрмитажем, через канавку, помещались казармы Конвойного полка НКВД,[Раньше тут были казармы Преображенского полка; здесь в гостях у Катенина бывал Пушкин.] и в окнах вечно висели мальчишеские рожи. Они? Папа как-то давно (недавно - но теперь давно) говорил, что вызывают из тюрьмы якобы к следователю в связи с пересмотром дела - и застреливают в затылок в подземном коридоре между Шпалерной и Большим Домом. Но сейчас все это приняло бы слишком большие масштабы - рядом живут люди (например, Нинина подруга Нина Панаева) - слышали бы стрельбу, видели бы вывоз трупов. Кто-то говорил, что грузят заключенных в товарный поезд из «Малых Крестов» (бывшей [Восстановленной было как больница для алкоголиков, но сейчас опять превращенной в женскую тюрьму.] женской тюрьмы у Финляндского вокзала) - вывозят в погранзону за Кавголово, там роют братские могилы и т. д. Только теперь выяснилось - на Левашсвскую пустошь.
Но узнать было нельзя, и это был в руках советской власти очень важный козырь.
Свободное копирование
