Мои государственные экзамены прошли как в тумане - помню только, что я получил «отлично» по всем трем: это был аккадский вместе с шумерским, история философии и что-то еще - общее языкознание? Не могу вспомнить.
Зато помню наше распределение. Мишу Гринберга и Тату Старкову оставили в аспирантуре на филфаке, Липина взял в аспирантуру В.В.Струве на истфак. Кслю Стрешинскую по своей крайней доброте взяла Наталия Давыдовна Флиттнср по специальности «история искусств Древнего Востока» по Академии художеств. Это был блеф, потому что об истории искусств Келя не имела самого бледного понятия, и даже по курсу самой же Наталии Давыдовны получила четверку только потому, что троек Н. . вообще не ставила. Остальным предложили места школьных преподавателей в разных местах - Вале Старковой в ее родном Арзамасе, Дусс и Зине - тоже куда-то ближе к их родине, на Черноземье. Муся Свидер никуда не устроилась и, говорили, - она голодала. Я же, хотя и предъявил справку, что работаю и.о. научного сотрудника в Эрмитаже, получил направление в один из районов Ленинградской области - не то в Волховский, не то в Тихвинский - куда-то дальше в «глубинку», сейчас уж не помню.
На распределении не было Мирона Левина - он лежал с тяжелым туберкулезом в больнице напротив Мальцевского рынка. Не видно было и его приятелей из «Комитета по распределению сил» - Юры Люблинского, Коли Давиденкова и других - они «сидели», и не за «контрреволюционную организацию» ли? [Я Мирона не навещал в больнице - мы по крайней мере весь последний год совсем по разговаривали в институтских коридорах, а сейчас, понято, мне было не до него. Но не навещали его и другие (ибо были за решеткой), что вызвало у него, когда он вышел из больницы и должен был ехать в санаторий, такое горькое и несправедливое стихотворение: На углу Литейного и Невского Мне спросить, зачем я болен - не с кого Год прошел и позабыли выблядки Наши песни, наши шашни, наши выходки. ] О Коле Давиденкове я рассказал выше.
Одна из распределяемых - русистка Оля Жукова - сразу же оспорила решение комиссии. Она сказала, что у нее есть серьезный разговор с председателем комиссии, и они уединились в соседней пустой аудитории. Скоро сделалось известно, что она претендует на лучшее распределение и, по возможности, на аспирантуру, на том основании, что она - не жена «врага народа», как могла по ее характеристике предположить комиссия, а напротив - она проявила партийную бдительность и сама разоблачила своего мужа как врага, и он был «репрессирован». К чести комиссии надо сказать, что она не изменила своего первоначального решения, - по крайней мере, на наших глазах.
Я ничего не оспаривал, а пошел доложить о моем распределении Иосифу Абгаровичу Орбели. Он пришел в ярость, тут же снял трубку и при мне позвонил в комиссию.
- Говорит директор Эрмитажа Орбели. Вы тут давали направление на работу Дьяконову. Да, Дьяконову Игорю Михайловичу.
Там подтвердили. Тогда Орбели, постепенно взвинчиваясь, стал говорить:
- Вам что, обязательно нужно, чтобы сельский учитель знал именно четырнадцать языков? Он мой сотрудник - что же, вы прикажете его увольнять? На каком основании?
Трубка что-то слабо заблекотала, Иосиф Абгарович с силой ее повесил и сказал:
- Можете не беспокоиться, Игорь Михайлович, продолжайте работать.
Свободное копирование
