Одиннадцатого апреля, поздно вечером, все обитатели квартиры на Суворовском были заняты своим делом: Яков Миронович сидел за своим столом в магазинеровской спальне, Лидия Михайловна за своим столиком в столовой, я в нашей комнате - за своим, Ляля была у себя, домработница Настя [Сменившая, по моему серьезному ходатайству, Анну Ефимовну. не было - у нее были вечерние занятия на Мойке 108, во Втором Педагогическом институте иностранных языков.] легла спать, Анна Соломоновна, жилица, кажется, тоже. Нины дома Я всегда несколько беспокоился за нес - на Мойке в полночь было темно, но они выходили с работы обыкновенно группкой.
Около 12 часов ночи раздался звонок в дверь. Я подошел.
- Откройте, управдом.
Я понимал, что это значит. Дверь открыл. Вошли двое военных - командир с кубиками в петлицах и мечом в венке на рукаве и молоденький боец с винтовкой. Сзади маячила тяжелая фигура нашего добросовестнейшего управдома, Якова Яковлевича Лиелтурка, бывшего любовника домработницы Анюты. В слабом освещении передней следователь сунул мне в нос какую-то бумажку на голубом бланке; я рассмотрел только вписанные слова фиолетовыми чернилами вверху: «Магазинер Яков Миронович» и внизу - «произвести обыск». Против всякого вероятия, я ощутил надежду: может быть, только обыск? Я позвал тестя.
Пришедшие стремительно вошли в освещенную столовую. Яков Миронович вышел им навстречу, позади него Лидия Михайловна. Следователь спросил, какие комнаты на лицевом счету Магазинера Якова Мироновича, ему показали. Вошла перепуганная Ляля. Следователь вернулся в столовую - начался обыск. Все собрались тут же. На кожаном диванчике, на котором я проводил свою первую ночь в этом доме, сидел красноармеец, поставив винтовку между ног. Вынимались посуда, книги, бумаги из столов. Следователь лазал на шкафы, шарил среди ваз и позади бюста Гермеса, поднимая кучи пыли. Рылся в постелях. Ничего предосудительного найти было нельзя: все книги запрещенных авторов, по которым еще недавно учились марксизму-ленинизму - том собраний сочинений Ленина, где говорилось о соавторстве Зиновьева при написании «Государства и революции», речи Троцкого, статьи Пашуканиса, где. громился Яков Миронович как агент империализма, брошюры Бухарина, предисловия Бухарина в других книгах, предисловия и статьи других лиц, ныне арестованных, - все они были давно уже, год назад или больше, как и во всех ленинградских интеллигентских квартирах, заблаговременно уничтожены. Но что-то обыскиватель все же отложил в сторону из книг. Бумага и мусор - на полу, на стульях. Яков Миронович был спокоен, - он тоже, быть может, надеялся, что дело обойдется обыском. Лидия Михайловна очень волновалась, но сдерживалась, только Ляля плакала горькими слезами. Солдатик, пользуясь тем, что начальник перешел в соседнюю комнату, тихо утешал ее:
- Напрасно вы так, все обойдется, там разберутся. Ваш отец скоро вернется.
В разгар погрома послышался звук ключа во входной двери, и в столовой появилась Нина, в пальто и синем берете, с портфелем в руках.
- Что это?
- Обыск, - сказал кто-то. Может быть, это был я. Она опустилась на стул.
На нашу с ней комнату обыск не распространялся. Часам к четырем утра следователь спросил:
- Где у вас телефон? - и вызвал машину. - Собирайтесь, - сказал он
Якову Мироновичу. На этот раз он дал внимательно прочесть ордер на обыск - и арест.
Собираться! Что надо дать с собой человеку, которого уводят в тюрьму? И с большой вероятностью того, что его вышлют - куда? Нам до сих пор мерещились Соловки, хотя было уже ясно, что они всех «взятых» не вместят. И что можно дать? Во что собрать? Сунули что-то - две смены белья, носки, еще что-то… Начались объятия, слезы и прощание.
В ордере было сказано «опечатать две комнаты» - Яков Миронович успел уговорить опечатать Лялину и Настину.
- За меня не беспокойтесь (или что-то в этом роде), - сказал он, и за ним захлопнулась входная дверь. Через несколько минут в тишине ночи послышался рев включаемого мотора.
Завтра тоже день. Мы разошлись доспать эту ночь.
Свободное копирование
