На другой день я пришел в университет, а молчать о моей беде было трудно. Я вспомнил о Мише Гринберге - но его что-то было не видно, и решил сказать Леве Липину.
- Лева, вчера ночью арестовали моего отца. Я говорю тебе, но пожалуйста, пока не сообщай никому другому: подожди три дня. Послезавтра будет утверждение характеристик, я не хочу, чтобы до этого времени меня сняли. Липин согласился.
Сообщать об аресте в семье было обязательно. - в противном случае следовало почти неизбежное исключение из университета.
Однако на послезавтра, когда проекты характеристик из комсомольского бюро были переданы старосте, комсоргу и профоргу (комсоргом была Катя Стрешинская, а профоргом кто-то из арабских девочек), оказалось, что в мою собственную характеристику уже вписано, что «отец арестован как враг народа», [Виновность следовала тогда - да и теперь почти что так - не из «результата судоговорения», как считалось в старину, а из самого факта apестa.] и что я «скрыл этот факт»: Липин меня продал!
Беспокойство мое было оправдано: ужасную характеристику написали почему-то Мусс Свидер, да и у других были характеристики весьма неважные. Мы с Катей сели их переделывать, и я велел ей отстаивать наш текст у Нади Спижарской, которая ведала ими в бюро. Как ни странно, мы добились некоторого смягчения.
Свободное копирование
