В марте газеты были полны отчетов о показательном процессе «право-троцкистского блока» - странное словосочетание! Для нас это было прежде всего дело Ягоды, ненавистного шефа ОГПУ - того человека, которому были поручены аресты 1937-1938 гг. Отчеты об этом процессе носили совершенно параноический характер: подсудимые обвинялись в намеренном умерщвлении сына Горького с помощью простуды, тайном убийстве самого Горького [Сразу после смерти Сталина разговоры об убийстве Горького право-троцкистскими вредителями, как по сигналу (да, наверное, по сигналу!), исчезли из учебников литературы и энциклопедий. Убийца был впоследствии назван за рубежом много лет спустя, но как проверить досконально? Во всяком случае, вся обслуга Горького в особняке бывшего миллионера Рябушинского была поставлена ОГПУ, с этим, кажется, все согласны.] и в покушении на жизнь нового наркомвнудела Ежова путем подмешивания яда в сиккатив при наклеивании обоев в его кабинете. Может быть, это Ягода виноват в бессмысленных массовых арестах? Нет, напротив, после мартовского процесса аресты в городе только умножились.
В середине марта я был у моих на Скороходовой. Все было мирно, если не считать явно напряженных отношений между Мишей и Татой, его женой. Маму я застал за работой: она шила себе новый красивый халат для Коктебеля - черный с широким раструбом по низу и огромным красным цветком на одной поле. Сидела грустная - но это как всегда. Несмотря на то, что ей 1-го апреля должно было стукнуть пятьдесят пять, она еще выглядела интересной; новый халат, было видно, очень ей пойдет. О Мише и Тате речи не было, зато мама по-прежнему не могла нарадоваться своему шестилетнему внуку, Андрюше. Алеша по вечерам писал конкурсный киносценарий - о нашем военном флоте в предстоящей войне. Мы обсуждали перчатки морских офицеров - замшевые или лайковые? О событиях в стране ничего не говорили - а вообще же кругом называли какие-то новые имена. Папа шутил - вспоминались годы гражданской войны:
Нам всем подчас бывало жутко,
Но ты, подбадривая нас,
Всегда бросал веселой шуткой
И приговаривал: Tout passe!
На Суворовском главные разговоры были о Лялиных делах: она училась на втором курсе Политехнического института, и у нее не ладилось с черчением и еще с чем-то. Это, по обыкновению магазинеровского дома, было предметом обсуждения на «семейном совете» за чайным столом. Яков Миронович хотел поговорить с заведующим Лялиной кафедрой профессором Лойцянским, а Ляля сердилась и заклинала его этого не делать.
В «Египте» было лучше всего. Нас там пока никакие беды не затронули, мы с увлечением занимались наукой и спорами о ней; я водил экскурсии по египетской выставке.
Возвращаться с работы я любил пешком, по Невскому, останавливаясь у витрин магазинов - не то чтобы в них было так много товаров, но меня занимал сам процесс window-shopping [Разглядывать товары на витринах без серьезного намерения что-нибудь купить (англ.).] - не знаю почему. Отвлекались мысли, что ли.
Свободное копирование
