Началось наше хождение по приемным Наркомпроса на Чистых прудах и предъявление характеристик и заявлений - а по составлению их главным мастером считался я. Я был за то, чтобы не сдаваться; когда Шура Выгодский вышел, подавленный, из какой-то очередной канцелярии и стал говорить на ту тему, что, пожалуй, он и вправду не тот человек, которого нужно принимать в аспирантуру, я сказал ему, что не нужно уподобляться герою Ильфа и Петрова Васисуалию Лоханкину. Но, во всяком случае, нас только отфутболивали из комнаты № х в комнату № у, а потом сказали, что это не в компетенции наркомата.
Университет тогда почему-то находился в двойном подчинении Наркомпросу и Комитету по делам высшего образования. Наркомпросом тогда, после падения А.В. Луначарского, был А.С.Бубнов, в честь которого наш университет был недавно переименован в «Ленинградский университет имени А.С.Бубнова»; но нарком нас не принял, и мы перекочевали в Комитет, который возглавлял старый большевик И.И. Межлаук. Мы не скучали в очередях; честно говоря, мы были тайно уверены, что в крайнем случае все устроится и без этой аспирантуры. Мы шутили, острили, Воля Римский-Корсаков сочинял стихи.
На популярный мотив «Песни беспризорника» («Позабыт, позаброшен с молодых-юных лет») мы пели:
Намечался, выдвигался
С молодых-юных лет,
Аспирантом назывался,
А потом сказали «нег».
Когда был на факультете.
Все хвалили меня,
Но завяз я в Комитете,
Где могилка моя.
Или на мотив нэповского фокстрота «Джим-подшкипер с английской шхуны»: (Там в заливе, где море сине, Где небо как хрусталь, Где туманны изгибы линий И голубая даль - Есть Россия, свободная страна, Всем примером служит она…) писался стишок:
В Наркомпросе, где и поныне
Наши заявки спят,
Где туманны изгибы линий
И гибнет кандидат…
Наркомпрос - отличный наркомат,
Там цветет махровый бюрократ… и т. д.
Чуть ли не перед приемной Межлаука Воля сочинил «Речь председателя Комитета»:
«Пришли в Пантеон просвещения? Привет пышно подготовленным! Пора прекратить просвещаться - поезжайте подальше!»
Межлаук [Мы могли бы догадаться, что Межлаук не может быть способен на решительные действия: на свою должность в Комитете он был снижен из зам. председателей Совнаркома и председателей Госплана, а это значило, что он в серьезной опале. Жить ему оставалось считанные дни - как и Бубнову] нас принял поздно, уже ночью. И приказал выдать нам бумагу в Отдел аспирантуры ректората ЛГУ с указанием не то «пересмотреть», не то «рассмотреть заново» дела пятерых отвергнутых кандидатов в аспиранты. Вернулись мы в Ленинград почти окрыленные. Однако Талка Амосова встретила в университетском коридоре Петра Потапова - красавца блондина, бывшего мужа ее и Нининой подруги Галки Ошаниной, - и имела с ним настораживающий разговор. Потапов давно выбыл из их дружеской компании, потому что действительно отвратительно поступил с Галкой; сейчас он был женат на преподавательнице Буштуевой. Талка возобновила с Потаповым отношения на выпускном вечере (мы с Ниной были в то время в «Широком»): порядочно перепившись, она обнаружила себя танцующей с ним. Когда она теперь рассказала ему историю пяти аспирантов, Петя, хорошо осведомленный в подобных вещах, сказал ей, что у нес ничего не получится, и чтобы она написала заявление начальнику спецотдела о том, что она просит защитить ее от злостной клеветы. Талка не принадлежала к компании Шуры Выгодского; она рассказала этот разговор Нине, но не знаю, повторила ли она его остальным. Да и вряд ли они последовали бы этому совету, а если бы и последовали, то сама множественность заявлений была бы, по тем временам, расценена как «коллективка», что могло бы вызвать самые тяжелые последствия.
Свободное копирование
