Берлин, 20 августа
Ночью была воздушная тревога, вторая за неделю, хотя за год с начала войны их и полдюжины не набралось. И берлинцы, в отличие от жителей Северной и Западной Германии, едва ли испытали хотя бы малейшее неудобство от этой войны.
Перед моим выходом в эфир вой сирен продолжался сорок пять секунд. Я сидел в студии вместе с немецким диктором (который, как я успел заметить, следит по копии моего текста, не мошенничаю ли я). Мы слышали сигнал тревоги, но не видели причин для того, чтобы прерывать нашу работу. В окно студии постучал испуганный мальчишка-англичанин, семнадцатилетний сын бывшего работника Би-би-си, оказавшийся вместе со своей матерью предателем и работающий на нацистов. Он крикнул: «Воздушная тревога!» Сидящий со мной немец, к счастью, не испугался и знаком велел ему убраться. Потом началась наша передача. После этого я был удивлен волнению в диспетчерской, так как в Бельгии и во Франции люди не особенно обращают внимание на ночные бомбардировки. Волнение отчасти было и потому, что диктор, передававший новости на испанском языке, умчался в убежище при первом же звуке сирены и пропустил свой эфир, который должен был начаться, как только закончится мой. Когда я вернулся в офис студии, один из курьеров, который ночью становится ответственным дежурным по гражданской обороне, попытался затолкать меня в подвал, но я отказался. Мы слушали пальбу зенитных орудий с балкона и следили за прожекторами, но им не удалось высветить британские самолеты, которые направлялись к заводским районам на севере.
Свободное копирование
