XXIV.
21 апреля Александра Ивановна была очень грустна для своих именин, дети все еще очень больны, у них все еще сильная корь, и она от них не отходит. Мы поехали с нею к обедне, где ожидали найти большой парад по случаю тезоименитства императрицы, во кроме богомольных дам решительно никого не было; из официальных лиц — ни единого. Здешнее посольство не строго соблюдает обычаи своей страны, хотя чествование некоторых торжественных дней должно бы входить в обязанность представителя России.
После нашей обедни мы отправились в Abbaye des Bois, где преподается молодым девушкам и мальчикам религиозное учение, le cathechùme de persévérance, как оно называется. Я думала, что это религиозные беседы, толкование догматов веры, и с преждевременным сочувствием отправилась в Abbaye des Bois, но то, что я увидела и услышала изумило меня своею нелепостью. В одном из приделов собираются молодые девушки и мальчики, они садятся на средних скамейках, родители их и посторонние слушатели по бокам. Толстый краснощекий аббат входит на кафедру, рассматривает тетради своих учениц с сочинениями на заданную тему, и тут же, при алтаре Божием, же стыдится отпускать шуточки, осыпать похвалами одних, порицать других, возбуждать в своих ученицах то смех, то самодовольную улыбку! таким ли способом должно преподаваться религиозное учение? Провозгласив имена написавших сочинение, расхвалив всех, толстый аббат сходит с кафедры и остается в церкви, чтобы наблюдать за порядком. Другой аббат, такой же толстый, взошел на кафедру и начал проповедывать, но с такими жестами, с такою аффектацией, что конечно не мог произвесть благого впечатление своими словами. После проповеди пели псалмы, потом последний аббат опять взошел на кафедру, толковал о некоторых праздниках и увещевал посещать церковные служение. Я уехала в большом разочаровании. В этот же день мы были в Мазариновской библиотеке, где не многое видели, во много беседовали с Филаретом Шалем, директором этой библиотеки. Каждый раз как мы видимся, он говорит мне столько комплиментов, что приводит меня в смущение. В этот раз отпустил фразу над которой мы потом очень смеялись; уверял меня "que je lui parais être le type de la pureté slave"! Но не мотивировал, почему пришел к такому заключению. А он мне кажется типом настоящего Француза.
На днях Арого открыл свой курс; он читал в обсерватории, в прекрасной зале в два света, потолок которой изящно украшен резьбой и позолотой. Вместо кафедры возвышалась небольшая эстрада, обнесенная перилами, на которой стояли два стула, и профессор свободно расхаживал, поучая своих слушателей, коих было многое множество; зала была битком набита. Нам едва могли найти место, и то по протекции, во втором этаже у окна, выходящего в залу. Мне, по моему невежеству, астрономия кажется наукой непостижимою, но когда говорит Арого, как будто все понимаешь: нельзя говорить яснее и красноречивее. Я не многому научилась, но уехала с убеждением, что слышала гениального человека и превосходного профессора.
У Алексее Васильевича неодолимая страсть все осматривать, и он повез вас в Сен-Жермен, к сожалению, не по железной дороге, а в коляске. Мы тащились два с половиною часа, потому, что останавливались в Мальмезони, где императрица Жозефина проводила летние месяцы и где Наполеон наслаждался обществом любимой женщины, которую так жестоко принес в жертву своему честолюбию. Взглянули также на водопроводные машины в Марли, памятнике тщеславие Лудовика XIV, не останавливавшегося ни пред какою затеей. Сен-Жерменский дворец, где жил жалкий король Иаков II, где происходило много событий французской истории, теперь обращен в военную тюрьму, в которой заведены разные мастерские и преступники очень искусно работают. Труд есть лучшее исправление; хорошо, что это повяли и, что стараются этим воспользоваться. В пять часов возвратились по железной дороге, и этот маленький переезд был приятнее всей прогулки.
Свободное копирование
