Самым замечательным человеком, с которым я познакомился в Коктебеле, я считаю Бориса Михайловича Эйхенбаума - самым благородным, самым умным, самым милым, самым изящно-простым. Но он не вмещается в толпу моих коктебельских воспоминаний, и о нем я лучше потом расскажу отдельно.
Очень яркой фигурой был художник Николай Эрнестович Радлов, карикатурист и остроумец, сын известного в свое время философа Э.К. Радлова, брат талантливого режиссера С.Э. Радлова и переводчицы Шекспира Анны Радловой. Лицо у Н.Э. годилось бы для герцога или пирата - резкий орлиный нос, загорелая кожа, серые, выразительные, вечно меняющие свой цвет глаза. На лице никогда ни улыбки, но между тем из него лился поток остроумных замечаний, наблюдений, эпиграмм, пародий. Более остроумного человека я не встречал; сейчас, через пятьдесят лет, попытка передать его остроты могла бы заставить читателя только пожать плечами - ведь важно и что говорилось, но и как говорилось.
Николай Эрнестович совершенно затмевал моего отца, который тоже был немалый острослов. Папа брал свое в походах, потому что по этой части Николай Эрнсстович был хилжик.
К «нашей компании» неизменно примыкала Софья Ангеловна Богданович дочь известных литераторов начала века, Ангела Ивановича и Софьи Владимировны Богданович, еще молодая женщина с огромной золотой косой по толщине и длине уступавшей только отрезанной косе моей бабушки Ольги Пантелеймоновны. К «нашей» же компании принадлежала и уже упоминавшаяся женщина-композитор Стефания Заранек.
Мне всегда хотелось описывать ее стихами из «Трех Будрысов»:
Нет на свете царицы краше польской девицы -
Весела, что котенок у печки,
И как роза румяна, а бела что сметана,
Очи светятся будто две свечки.
Котенок был довольно полненький, но необыкновенно добрый и доброжелательный. Осложнение было в том, что Стефания была «доньей Жуанитой». Она совершенно не могла видеть никем не оккупированного мужчину без того, чтобы сразу его не «охмурить». Как-то мы садились на бот в Судаке, чтобы плыть обратно в Коктебель и нетерпеливо ждали Стефанию, - а она была занята «охмурснием»… постового милиционера на пристани.
В 1933 году, когда Дом отдыха уже имел свой штат, включавший и некоего мрачного доктора с внешностью неандертальца, Стефания вдруг увезла его с собою в горы и пропадала там вместе с ним с неделю. Потом так же внезапно, как уехала, так и появилась - а Дом отдыха был разбужен ночью воплями несчастного доктора и отчаянным его стуком в окно невозмутимой Стефании. Наутро папа упрекнул ее:
- Стеня, как же Вам не жаль несчастного медика?
- Я же ему сказала, что он мне больше не нужен, чего же ему еще надо?
Доктор был далеко не единственной жертвой. Последний на моей памяти был известный молодой писатель. Он даже бросил жену, и осенью Стефания принимала нас вместе с ним в ее квартире «по-семейному». С ним она выдержала целые три месяца, но затем велела ему возвратиться к жене:
- Я тебя люблю, - будто бы сказала она, - но ведь я все равно тебя скоро брошу - и куда же ты денешься?
Интересно, что к Стефании хорошо относились не только мужчины, но по большей части и женщины. Даже моя мама, при всей ригористичности ее этики, любила Стефанию - правда сказать, на папу та не покушалась. Но в любом случае по своей кратковременности ее увлечения не могли принести никому особенно тяжкого вреда.
Но женщины постарше говорили:
- Она готовит себе горькую старость. Что она будет делать, когда начнет стареть?
Стефании посчастливилось умереть молодой, красивой и любимой, так что с решением этого вопроса ей не пришлось столкнуться.
К нашему кругу принадлежала еще Надежда Януариевна Рыкова. Больше никого из того, первого коктебельского лета я не помню.
Уже много позже мне кто-то рассказал, что в то лето в доме Волошина жил О.Э. Мандельштам, и что он даже заходил на дачу Манассиной. Но он был не из тех, чье присутствие афишируется - о нем, наверное, немногие и знали. Во всяком случае, я его не видел, а если видел - не отождествил.
Имя Мандельштама мне было тогда известно. Я помнил два его стихотворения наизусть:
«Я изучил науку расставанья» и «За то, что я руки твои не сумел удержать». Они меня странно будоражили. Почему-то не хотелось признать, что это хорошо- слишком было непонятно - но нельзя было и не запомнить на всю жизнь.
Свободное копирование
