Ночевали ли мы в Феодосии - не помню. Должно быть, ночевали, так как приехали мы туда, наверное, под вечер, и точно, что уехали днем - очевидно, на следующий день. И успели походить по городу немного - издали увидели порт - уменьшенное подобие порта в Осло; кроме советских, видна была и пара турецких флагов с луной и звездой на красном фоне. За портом виднелись на холмах какие-то старинные, наверное, генуэзские стены. Побывали мы и в музее Айвазовского. Он меня интересовал, потому что от папы я слышал о том, как мой дедушка водил его в 1899 году к престарелому художнику. Айвазовский с неимоверной быстротой, прямо при посетителях, начинал и почти заканчивал картину с морскими волнами и рассказывал, как юношей, учась в школе при Академии художеств, был представлен Пушкину, посетившему с друзьями их мастерскую.
Кроме того, мы прошлись по улицам, повидали дом, где папа жил мальчиком, здание его гимназии и банк, где служил дедушка.
Город напомнил мне Анапу - белые и цветные домики с палисадниками, чистые улицы, каких я не видел в России - ни в пыльном Вольске, ни в утопающем в грязи серо-бревенчатом Аткарске, ни в Рыбинске, чуть получше Аткарска, ни даже в Нижнем Новгороде.
Из Феодосии мы поехали в Коктебель на линейке. Линейка - это род телеги, запряженной двумя лошадьми, на которой вдоль имеется скамейка, где пассажиры (человек шесть) усаживаются спинами друг к другу (по трое); кучер сидит впереди на небольшом облучке.
Дорога была утомительная: холмы, покрытые негустой низкой травой с разбросанными там и сям цветами, небо синее и жаркое, а линейка подымала вокруг себя и за собой облака белой пыли. Ехали медленно и долго. Вдруг перед нами, за небольшим перевалом, стеной открылась даль синего, чистого, бесконечного, никогда не бывалого, хватавшего за сердце, упоительного моря.
Я видал серые (редко - голубоватые) норвежские фьорды, видал сквозь ряды шхер серую полосу Атлантического океана, видал Анапскую бухту, но мне показалось, что только сейчас я увидел Море, великое, свободное, вечное, чистой, неземной синевы. Я никогда не забуду этого мига.
Вскоре дорога отвернула прочь от моря; мы скатились под горку и въехали в белое село, оставив справа два странных небольших конусообразных холма, покрытых травкой; кругом была ровная степь; лишь вдали, впереди виднелась серая цепь остроконечных гор.
- Это Карадаг?
- Сюрю-кая, - ответил возница. - Карадаг левее, у моря.
Село не отличалось от украинских - белые мазанки и садочки; только на одном из домов - вероятно, на сельсовете - красовался кумачовый плакат с надписью на неизвестном мне славянском языке, но тем не менее понятный: плакат призывал ликвидировать кулака как класс. Проехав через село, мы свернули в сторону моря, заслоненного сначала садами, ветвями гребенщика вдоль дороги слева и впереди, и обрывом справа - нас подвезли к «дому Манассиной», который стоял в довольно большом саду. Пожилая хозяйка вышла нам навстречу, мы внесли чемоданы в дом, мама расплатилась с возницей, и мы пошли спать, - видно, мы устали, да и был уже вечер, хотя солнце еще не село. Наутро, проснувшись, Алеша увидел в окно обрыв низкого плоскогорья Тепсень, подходивший почти к самому саду Манассиной - и спросил:
- Вот это Карадаг? -
- Что ты, - сказал я, - это же не гора, а какой-то кукиш.
С тех пор обрыв Тепсеня - даже и после нас - называли Кукиш-кая.
В саду нас было не удержать - мы сразу начали разведывательные прогулки.
Свободное копирование
