Впрочем, хотя материально мы жили относительно благополучно, но особого изобилия не было. Гонорары были вещь ненадежная и нерегулярная - то ту, то другую из переводимых папой книг «зарезывали», да и никогда не было известно, когда уплатят и за принятую книгу. Так «зарезали», между прочим, и драму замечательного норвежского писателя Нурдала Грига «Варавва», которую за папу в течение нескольких дней перевели мы вдвоем с Мишей. Миша вообще часто участвовал в папиных переводных работах, и довольно много переводил и самостоятельно. Что касается меня, то я, иногда вместе с Мишей, призывался папой в трудных случаях на совет и, кроме того, несколько раз переводил вставные стихи в романах.
Папа, по обыкновению, получив «дикие» деньги, - то есть неожиданный гонорар, - немедленно тратил их бог весть на что, а потом где-то «стрелял», забирая авансы под договоры, которые не мог исполнить, и невозмутимо признавал в суде иски издательств. Бабушка Ольга Пантелеймоновна ахала: «Какой позор! Мой сын под судом! , ей трудно было объяснить, что судебное дело состоялось по полюбовному соглашению с издательством, для того, чтобы можно было на законном основании прекратить неосуществимый договор.
А когда мама тихо упрекала папу за траты, - вон тебе, дескать, штаны новые надо, - то папа говорил пылко: «Не для того я работаю, чтобы штаны покупать!»
Между тем в стране была карточная система - продукты «забирали» по «заборным книжкам», одежду получали по ордерам, то и другое с большими очередями. Питались мы вполне прилично, но не роскошно, а одеты были кое-как. Я, например, носил Мишин красноармейский темнорыжий свитер, доставшийся ему, когда он отбывал очередные военные сборы в качестве лейтенанта, и его же красноармейские сапоги поверх бумажных брюк - ордерных скороходовских полуботинок хватало мне не надолго.
Бабушка Ольга Пантелеймоновна и тетя Вера вели изолированную от нас жизнь в своей комнате «на отлете». Папа помогал им деньгами, и кроме того, тетя Вера выучилась писать на машинке, и было договорено, что папа будет отдавать ей перепечатывать свои рукописи и платить ей за это. Мама была этим недовольна: раньше она перепечатывала их сама.
Комната их была загромождена остатками былого величия; столики и сундуки, покрытые кружевными салфеточками, дорогой зеркальный шкаф, кожаный диван; на стенах висели в темных золоченых рамах картины, писанные прабабушкой Татьяной Петровной Гудимой, и старинные фотографические портреты - дедушки, бабушки и дедушкиного отца, Николая Сергеевича, того самого, что был екатеринбургским головой.
Бабушка никак не могла свыкнуться с нынешней жизнью. Как-то раз, в особенно тяжелое время разных скудных и странных «выдач» по карточкам, у нее с папой произошел следующий разговор:
Бабушка: «Что-то ты сегодня невеселый, Миша, не случилось ли что-нибудь на службе?
(А папа, напротив, был в самом смешливом настроении, и только и ждал случая, чтобы придумать какую-нибудь юмористическую историю).
Папа: «Да вот, на службе у нас предлагают выплатить жалованье кирпичом и железным листом, - не знаю, брать ли?»
Бабушка: «Конечно, бери, бери!».
Тут они оба были «в своем репертуаре».
Свободное копирование
