Уезжаю в Вышний-Волочек и ожидаю там последствий моего путешествия в Петербург. Через несколько дней приходит ко мне исправник и объявляет, что меня немедленно требуют в Тверь, в губернское правление.
Отправляюсь. Встречает меня вице-губернатор (фамилию его запамятовал) и таинственно приглашает к себе в кабинет.
— Вы подавали прошение министру внутренних дел? — спросил он, любезно предлагая мне место около письменного стола.
— Да, подавал.
— Резолюция господина министра на вашу просьбу такова: разрешить вам в городе Вышнем-Волочке постановку драматических спектаклей и взыскать в вашу пользу с губернатора нашего все убытки, понесенные вами с начала сезона по сие число.
После небольшого молчания, вице-губернатор сказал:
— Относительно последнего, Александр Павлович просил меня передать вам, чтобы вы зашли к нему на квартиру.
— Слушаю.
Я откланялся и хотел было уходить, но он меня остановил вопросом:
— Зачем было ездить с жалобами, неужели нельзя было покончить эти пустяки домашним образом?
— Я был вынужден к этому систематическими притеснениями начальника губернии…
— Ну, ладно, пожаловались вы министру внутренних дел, но зачем было еще министру двора доносить. Знаете ли вы, что из этого произошло?
Я отвечал отрицательно, вице-губернатор продолжал:
— То, что Александр Павлович отставлен от должности губернатора.
Это известие поразило меня до крайности и я пожалел, что сгоряча не остановил Сосницкого от сообщения графу Адлербергу происшедшего между мною и Бакуниным недоразумения. Убытков, разумеется, с него я не искал, хотя все это происшествие обошлось мне не в одну тысячу рублей. Вот какой, по-видимому незначительный случай послужил поводом к смещению с губернаторской должности Бакунина.
Только в июле начал я сезон и, конечно, ни коим образом не возвратил своих потерь за первую половину лета, хотя дела шли порядочно и труппа моя чрезвычайно нравилась жителям. Особенным успехом пользовались Рассказов и Васильев, оба в то время молодые и оба талантливые. Впрочем, последний тогда не был еще окончательно сформирован, и я помню, как он сробел при первом появлении перед новою публикою. У него была поговорка: «сударь ты мой», которую он обыкновенно вклеивал при всяком удобном и неудобном случае. Выступил он в старинном водевиле «Кетли или возвращение в Швейцарию». Ему следовало пропеть куплет, начинавшийся так:
«О, мирная страна
Всегда пленяла ты поэта,
Ты красоты полна,
Ты нам убежище от света».
Павел Васильевич сбился с такта и исковеркал этот мотив во что-то невообразимое, пропев его:
«О, мирная, сударь ты мой
Всегда, сударь ты мой, поэта
Пленяла красотой,
Сударь ты мой, сударь ты мой…»
Публика неистовствовала от смеха, а сконфуженный артист предпочел весь остальной свой музыкальный номер промолчать.
— Что с тобой, Павел, сделалось? — спрашивал я его потом.
— Оробел… язык проглотил, сударь ты мой…
Свободное копирование
