27 января 2001 г.
Собирались с Черновым поехать к Петрушевской, но я до обеда гулял с Тошей, потом лёг спать. Прозвонился Людмиле Стефановне только вечером, и с ней проговорил часа полтора, пока Фыфка не осердчала. Неосмотрительно наступил на больную мозоль, помянув Крымова, и тут Петрушевская понесла как его папу, так и самого Диму, сотрясая мембрану вопросами, во сколько жене этого конъюнктурщика обошёлся Манеж, и метала в прибивателя рубашек молнии, пока я не перевёл разговор на другие темы. Легко, поскольку Людмила Стефановна огорошила – оказывается, две недели назад умер Саша Ремез...
Из всех ребят, учившихся в Литинституте рядом с нами, Ремез обещал стать очень яркой фигурой. Начинал блестяще, работал одержимо (каждую неделю писал новую вещь), уже тогда в московских театрах шли две его пьесы, инсценировка Шукшина. Дружны мы с ним, к сожалению, не были, так что после окончания института видел Алика лишь эпизодически, последний раз лет пять назад. Перестав ходить по театрам и вообще следить за драматургией, фамилию Ремеза тоже нигде не встречал. И, грешен, даже думал, что он уехал в какую-нибудь пристойную страну, работает там в своё удовольствие. Оказалось, никуда не уезжал, жил тут (трудно жил – единственным твёрдым доходом были деньги за сдачу квартиру, сам ютился в какой-то общаге). Много пил – Петрушевская сказала, чуть ли не две бутылки водки в день. Месяца полтора назад умер его единственный товарищ Саша Розанов, и эта смерть подкосила Ремеза окончательно. Он (не шутя) говорил, что станет русским Лопойдевегой, и не получилось... Вопрос: что осталось в столе?
Свободное копирование
