16 августа 2000 г.
Похоронили Колю. Кроме нас, были только Колина “невеста” и соседка, с которой они обычно и пили на троих. “Невеста” то стоически “держалась”, и тогда соседка- подруга уговаривала её поплакать (“сразу легче станет”), то кричала в голос (собутыльница охала: “крепись, крепись, не терзай Колину душеньку”)…
День выдался яркий и пригожий, место на кладбище Митя устроил сказочное – в дальнем краю огромного погоста, на сухом солнечном косогоре, густо поросшем молодыми шелестящими березками, и среди всего этого летнего великолепья притихший в своем гробу Коля не выглядел мёртвым – будто зажмурился из-за прыгающих по его лицу световых зайчиков. Благостную эту картину грех было нарушать – казалось, все мы, притихшие в миг прикосновения к вечности, так и стояли бы вокруг разверстой могилы до самого заката. Митя сказал наконец: “Прощай, брат”, “невеста” очнулась, запричитала в голос, почти искренне и вполне душевно, могильщики споро закопали гроб и мастеровито соорудили высокий холм из земли и цветов.
Потом мы долго сидели за столом под разлапистыми елями, пили водку (“невеста” стеснялась, явно боясь вылететь из колеи, игриво закрывала ладошкой рюмку), говорили о Коле, кто что мог сказать хорошего, и все вспоминали о нём главное – безобидный был, добрый...
Вокруг стола, переваливаясь пингвинёнком, смешно топотал Антошка, смеялся заливисто, не давая литься слезам, и я силился вспомнить, кто именно сказал, что “на могиле человека надо писать не то, кем он был, а то, кем он мог бы стать”, да так и не вспомнил.
Свободное копирование
