13 марта 2000 г.
Простились с Тёмой. Сразу прошел на сцену, положил цветы, обнял Генриха Авизеровича. Смотреть на старика было страшно. А Тёма лежал такой целый и безмятежный, что хотелось ему сказать: вставай, зачем ты тут разлёгся?..
Спустился в нижний буфет, ещё пустой, лишь Евтушенко бодро корпел над бутербродами. После прошлогоднего нашего интервью про Лубянку и Политехнический мы с ним так и не увиделись.
Сказал, что прилетел лишь на Тёмины похороны, других дел в Москве у него нет.
И что этот прилёт в Москву для него халявный – за десять полетов по внутренним линиям в Штатах положен один дармовой, куда хочешь.
Он осведомлен обо всём: подробно просматривает по утрам российскую прессу, насколько это позволяет Интернет... Что Тёма? – жаль его, конечно, но он был обречён.
Стал расспрашивать про «Крокодил»: как же его Пьянов профукал?..
Потом вдруг заговорили о Нагибине, на которого ЕА тоже сильно обиделся после публикации его дневников. Защищая память Юрия Марковича, я изложил свою версию – что дневники были сбросом отрицательных эмоций, о действительно хорошем и дорогом для себя Нагибин ничего туда не записывал. Евтушенко согласился, что отчасти я прав.
Через полчаса народ начал прибывать, и к нам подсел вечно мятый Черкизов. Принялись с ЕА вспоминать, как они в подпитии шумно слонялись по Переделкино... Наконец (на часах уже два часа было) Евтушенко решил подняться в траурный зал, спросил: как Генрих, держится? Я предположил, что смерть сына он вряд ли переможет.
– Не волнуйтесь за Генриха, такие люди чувствами не живут, – сказал Евгений Александрович. – И выдержит, и выпустит книжку «Мой сын Тёма», и бизнес его в свои руки возьмёт.
На Новодевичье я не поехал – только катафалк вслед перекрестил.
От ЦДЛ по лёгкому снегу дошёл до Пушкинской, встретился там с женихом Амалии Сашей, который привёз из Питера конверт от Володина с деньгами для Рощина, и поехал в контору – номер подписывать.
Свободное копирование
