21 июня 1998 г.
Столица подсчитывает последствия вчерашнего урагана: восемь погибших, полтораста покалеченных, город напоминает казацкую засеку – все дороги завалены дровами, с кремлёвских стен зубцы полетели...
И нашего уютного детского парка больше нет – двухсотлетние деревья не выстояли...
В начале 60-х Детский парк в Марьиной роще был главной достопримечательностью.
Тогда 18-й и 42-й троллейбусы до метро «Рижская» не ехали – конечная остановка была у гостиницы «Северная», которая на фоне соседних одно- двухэтажных домов смотрелась как небоскрёб, – здесь кончался Сущевский вал, упираясь в «парковую зону».
Художественное оформление входа в «Детский парк Дзержинского района», соответствовало времени и окрестному дизайну: деревянно-штукатурная громоздкая «подкова», на пятачке возле которой летом торговали газировкой и круглый год – мороженым и кондитерскими изделиями вроде «язычок в сахарном песке» за 7 копеек.
Пройдя под арку, ты тут же попадал в Страну Пионерию – справа и слева трубили, барабанили и отдавали честь гипсовые мальчишки-девчонки, у которых регулярно отваливались руки, трубы, головы и барабаны.
Сразу за ними размещались спортивные тренажёры: деревянные колеса для бега на месте, щиты для перелезания через и бревно для хождения вдоль, а так же брусья и качели, которые не фиксировались наверху и позволяли угробить свой вестибулярный аппарат, крутя «солнышко».
Миновав спортплощадку, ты оказывался на асфальтированной поляне (половина её, отрезанная Третьим транспортным кольцом, и теперь сохранилась), где летом мелкая ребятня носилась на ве'ликах, а зимой её заливали под каток.
Вообще, катков зимой было три: этот – главный, чуть дальше – за фанерной эстрадой – хоккейный (на летнем футбольное поле), а справа от входа в парк, где теперь лошадиный манеж, – каток для фигуристов, с двухэтажной раздевалкой и вполне цивильный, помнящий звёздную пару Белоусова & Протопопов. Вокруг всего этого великолепия толпились двухсотлетние деревья, растущие сплошняком, поскольку изначально были посажены на могилах.
Собственно весь этот парк – огромное Лазаревское кладбище, от Трифоновской улицы до Рижского вокзала, с великолепной церковью XVII века, теперь не только действующей, но и огородившей вокруг себя всю середину детского парка. До самого Олимпийского года в дальних уголках ещё утопали в зарослях древние могильные плиты. И едва здесь начинались земляные работы – в кучах выбранного грунта неизбежно торчали гробовые доски, кости и черепа. В доступности школьникам костяных голов однажды имела удовольствие удостовериться наша учительница биологии: опрометчиво пообещала «пятёрку» тому, кто принесёт красивый череп в комплекте с нижней челюстью и зубами, и на следующий же день получила в своём классе картину Верещагина «Апофеоз войны». Однако, очнувшись от обморока, слово своё сдержала – три десятка «пятёрок» раздала честно…
До конца семидесятых парк был огорожен весьма относительно – более-менее целый деревянный забор тянулся вдоль Лазаревской улицы (которая теперь Советской Армии) и с той стороны, где теперь «Гавана», а прежде бок-о-бок торчали разнокалиберные гаражи. Если справа углубиться в парковую чащу – натыкался на железную изгородь школы-интерната (она и теперь на том же месте). А на задах, примыкавших к вокзалу, никакого забора не имелось вовсе – там парк плавно переходили в свалку железяк с П-образным мощным магнитом, склад огромных кабельных катушек и винных бочек, за которыми виднелись горы гравия. Понятно, сквозь это живописье народ протоптал тропинку-лабиринт: от фасадного входа в парк до «Рижской» шел 19-й автобус, давая крюк через Трифоновскую с шестью остановками, а напрямик «огородами» – десять минут ходу. Но такой вариант экономии времени был чреват непредсказуемым итогом. Потому как – если днём – тебе следовало мирно миновать два-три десятка алкашей, в разной степени кондиции тусовавшихся меж штабелями катушек и бочек. А с наступленьем темноты появляться там просто не следовало…
Дело в том, что детский парк бесхозным не был – полностью принадлежал марьино-рощинской шпане, которой верховодили два не совсем правильных пацана Буратино и Маэстро…
Чёрной майской ночью я возвращался домой от «Рижской» а поскольку ждать 19-й автобус уже было поздно – пришлось идти через вокзал и свалку. И едва я оказался между бочек – тут же попал в объятия десятка парней, настроенных весело и грозно. Отсутствие у школьника сигарет и крупных денег их оскорбило, оставалось только спросить, который час. И мои «котлы» им очень приглянулись – папа был настолько опрометчив, что подарил сыну на 14-летие золотые часы марки «Слава». Убегать было глупо, драться тем более...
На другой день, маясь на уроке в ожидании звонка, я ничего не смог ответить одноклассникам на традиционный вопрос: «Сколько там на твоих золотых?» Новость о том, что у меня отобрали часы, стала в школе темой дня. А вечером ко мне домой приятель привёл незнакомого пацана. Тот спросил для верности: «Ты Жорик?» и приказал идти за ним. Поплутав по дворам, мы дошли до барака-развалюхи, пацан свистнул в форточку, и во двор вылез дылда с носом Пиноккио. Он терпеливо выслушал сбивчивый рассказ и ушёл в несознанку: «Не мои ребята, падла буду! Мои вчера в Химки драться ездили... Пошли к Маэстро!"... Холёный тип открыл нам дверь, Буратино изложил суть дела, Маэстро исчез в квартире и через минуту вынес штук пять разных часов. Услышав, что моих тут нет, меланхолично предложил: бери любые. А когда я не взял – обнадёжил: «Лады, я узнаю»...
Часы мне вернули дня через два (уже не с ремешком, а на браслете). Но главное, отныне я мог спокойно ходить ночью через парк – местные пацаны больше не приставали, разве что окликали иногда: «Привет, Жорик! Который час на твоих золотых?»...
Что до Лазаревской церкви, которая в конце концов отрезала от переименованного парка «Фестивальный» огромный кусок, то могу добавить точный факт: с 30-х годов и до конца войны там размещалось 2-е общежитие НКВД – брат Александра Твардовского написал в воспоминаниях, как с раскулаченной Смоленщины приехал в Москву, а именитый поэт принять родню побоялся и определил его на постой в самое надёжное место. Судя по торчащим раньше из церковных стен по всему периметру балок (на метр-полтора ниже круглых окон), именно тогда был смонтировал в храме второй этаж, после реставрации, понятно, не сохранившийся.
А вот остатки кладбища я ещё застал – до мая 1980-го по всему парку были разбросаны массивные надгробия: самое старое датировалось 1731 годом, а неподалёку от церкви наполовину выступал из земли гранитный шар с надписью «Девица Мария Виноградова осьмидесяти семи лет», и моя дочь выросла там в тени дерев, которых вот теперь не стало тоже...
Свободное копирование
