10 декабря 1984 г.
Лейкин спросил, не могу ли я организовать некролог Виктору Шкловскому от Конецкого. Позвонил в Питер без особой надежды: завтра похороны, Конецкий наверняка уже в Москве. Услышал весёлое ворчание Виктора Викторовича:
– Почему я дома? А что я в вашей столице забыл?..
Онемел, поняв: за пять дней никто не осмелился сообщить ему о случившемся. Когда выговорил, Конецкий просто послал меня на хер с такими шутками и бросил трубку. Через вечность он перезвонил: извинился за грубость, сказал, что идёт за билетом. И перезвонил через час:
– Доехал до кассы и передумал – если приеду, положите и меня рядом. Не могу увидеть его мёртвым… Он ведь летом мне письмо прислал: попрощался, а я не понял. Думаю, что те слова, которые, как всегда бывало у него, – раздёрганны, неожиданны – всё равно они будут самыми главными... Записывай:
«Знаю ли, что такое ничто, как закругляется сожжённая сторона
под названием жизнь?
Пойму ли, как велика эта степь и что будет за ней?
Трудно жить, когда видишь, что жизнь твоя большая и трудная,
трудно донести её до конца. Трудно пересчитывать, кто
остался, а с кем ты ещё можешь говорить...
Надо идти дальше, надо опять искать новые земли, завоёвывать
Полюс, такой далёкий, что о нём нельзя даже справиться у птиц.
Человек растёт сам. Скажу пошлость. Есть только неумирающие
деревья. Есть и будут после тебя. Они зеленеют и с каждым годом
уходят от тебя…
Лет так много, что годы уже могут разговаривать друг с другом
и, наверное, уже поняли, что такое вселенная...
Найти свою жизнь человеку труднее, чем дереву. Понимание этого
удерживает от зависти к ним…
Жизнь штука упорная. Глядит глаза в глаза, вспоминает сама себя
и даже ссорится сама с собой.
Для того, чтобы полюбить кого-то, надо жить…»
Я годился Шкловскому в сыновья, иногда он называл меня мальчиком. Своего отца я не помню, и сознание сиротства потому было моим привычным состоянием. Лишь когда я узнал о смерти Виктора Борисовича, я по-настоящему осознал себя сиротой. И не только я один».
Свободное копирование
