28 мая 1982 г.
Утром – Марухский перевал (там скромный скорбный мемориал павшим защитникам Кавказа) и сразу за ним – родовое село Коста Хетагурова, где он жил и умер. На самом деле, Коста – осетин, большая часть его жизни связана с Владикавказом.
Потом опять едим с местным начальством, потом выступаем в педагогическом институте, пока наконец оказываемся на Домбайской поляне (1650 метров над уровнем моря). Конкретных границ у Домбая нет, вообще всё это – Тебердинский заповедник, где когда-то бродили зубры («доммай» – по-карачаевски зубр, и это очень радует нашего словацкого гостя Яна, который Замбор, а значит – тоже Зубр).
В посёлке Теберда («Божий дар») опять едим (обедаем? ужинаем?) в ресторане «Гоначхир» («узкая река»), где борзописец Некляев (такой же комсомольский приспособленец, как Юра Поляков, только из Минска) едва не нарвался на драку с местным жителем в бурке и черкеске с газырями (сказал ему что-то про горскую резервацию). Мы же с Яном Замбором отправились гулять по окрестностям.
Почти всё, что удалось за неделю посмотреть, мы видели только в окна авто, бешено летевших под гаишные трели по равнинным и горным дорогам. По утрам долго-долго завтракали, потом четыре-пять часов переезжали с одного места на другое, где долго-долго обедали, прежде чем выйти на сцену очередного театра или партийного дворца, после долго-долго ужинали, так что сил оставалось ровно на столько, чтобы заползти под душ и в постель. Больше всех в этой ситуации жаль словацкого стихотворца Яна Замбора: бедняга победил на лермонтовском конкурсе (образцово перевёл стихотворение «Кинжал»), за что его премировали поездкой на родину любимого поэта. Однако вместо мемориальных мест Ян Зубр видел только концертные залы (там его непременно показывали аплодирующей публике), да закрытые для простых смертных едальни с ломящимися от всевозможных блюд столами. Хорошо, в Ставрополе мне удалось полтора часа поводить словака по старому городу, попутно переведя на русский его короткий стишок, который он и читал потом на всех концертах, а до Пятигорска мы такой возможности больше не имели.
Чего насмотрелись с лихвой, так это номенклатурных интимных гнёздышек, замаскированных под турбазы и дома отдыха: снаружи – обычный советский раздрай, вроде ветеринарных клиник, но сбоку всегда есть невзрачная дверь, за которой скрывается вполне буржуазный быт: сауны, бильярдные, будуары...
На одной такой турбазе, скрытой в живописных зарослях на берегу реки Марухи, гостям – уже после Теберды и Домбая – устроили прощальное застолье. Три десятка тостов, с соответственным обновлением блюд, и нас, привычных, свалил с ног, а Замбор-Зубр так вовсе решил умереть над тарелкой.
Тамадой блистал незаменимый Кешоков, а пик пиршества – делёж бараньей головы. Когда Алим Пшимахович, откручивая баранье ухо, вещал, что сей дар адресован самому молодому за этим столом: «чтобы внимательно слушал старших и мотал на ус, если хочет правильно прожить свою жизнь», – я смотрел на опекавшую меня Раису Ахматову, и она суфлировала: ладони лодочкой и марш за лакомым куском в согбенной позе. Пока все внимали, как второе ухо адресовалось председателю областного кагэбэ («чтобы чутко слышал любую крамолу»), а глаз – секретарю по идеологии («не только в корень зри, но и умей видеть грядущие перспективы»), я незаметно завернул «сувенир» в носовой платок, и вспомнил о нём только утром, узрев пропитавший брючный карман бараний жир...
Пробуждение, как ни странно, оказалось лёгким: целебный высокогорный воздух бодрил, и глазу открылись луна и солнце, одновременно висящие над головой...
Свободное копирование
