2 – 22 августа 1975 г.
Угораздило же меня, легко отделавшись от дурацкого ночного ДТП, застудить в Склифе ухо и башку – едва не отбросить лыжи, как Оскар Уайльд, от банального менингита. Так и провалялся почти три недели в той самой 50-й больнице на Старом шоссе, где вынимали с того света академика Ландау. Его здесь многие помнят (одноместную палату Дау хранят как мемориальную, но за денюшку или по блату получить её нет проблем). Сюда меня привезли на «скорой» (стоило мне чуть отклониться от вертикальной оси – тотчас въезжал лбом в пол, терял сознание), но трепанацию черепушки избежал (как и в Склифе – под расписку), однако риск рецидива висел две недели, пока организм сам кое-как преодолевал случившееся.
Зав. отделением Рассказова прониклась ко мне светлым чувством – разрешила увешать всю палату юмористическими рисунками на медицинские темы (клей заменил сгущёным молоком, так что после меня здесь придётся делать ремонт), а за оформленную стенгазету получил не только свободный режим, но даже ключи от столовой – с разрешением пользоваться ею в ночное время. Правда, далеко меня не отпускали – ни домой на день рождения (6-го ещё совсем был плох), ни проститься с Шостаковичем – Димыч от меня отнёс цветы.
За мной опять ухаживала Наташа, благо в палате я почти не бывал, а корпуса окружает роскошный парк (Тимирязевский?), где мы нашли уютную полянку с поваленной берёзой, заменяющей и стол, и ложе. За время лежания в Склифе с беготнёй по кинотеатрам я потерял тринадцать кэгэ и теперь отъедался – мало, что Наташка приносила всякие домашние вкусности, так были ещё и полуночные ужины, про которые стоит поведать отдельно.
В палате нас пятеро, с двумя я сошелся накоротке. Валя-«вальщик» – молодой зэк, отбывший пять лет на лесоповале, где получил прозвище и профессию (для того, чтобы подпиленное дерево упало в нужную сторону, его направляет шестом конкретный рабочий). Тридцатилетний Миша – потомственный водитель метро, где его отец работал с 1930-го, с самого начала. Днём мы почти не общались – только за ворота ходили в магазин отовариться едой на ночь. После вечернего обхода, когда Рассказова со свитой оценивала мои новые рисунки (чёрный юмор у медиков в почёте), заодно спрашивая о самочувствии, я на час уходил звонить на лестницу (два телефона на пять этажей), за это время коридоры опустевали, и мы с Мишей и Валей перебирались на кухню: жарили мясо, крошили салатики. Когда всё было готово – звали дежурных медсестёр (без них не доберёшься до хирургии, где таилась заветная десятилитровая бутыль со спиртом. Главное тут – вовремя остановиться: отправить зевающих медсестёр спать и удержать двух здоровенных пьяньчуг от желания устроить гонки на инвалидных креслах…
Рассказы Вали-«вальщика» про зону все однообразные и тоскливые. Из историй драматических – вряд ли придуманный спор двух бригад, чей вальщик лучше: на снегу чертили черту и побеждал тот, у кого ствол дерева ложился тютелька в тютельку (проигравшего могли и убить). Байки Миши про метро повеселее – как и отец, он водит поезда по Сокольнической линии, но и чернухи тоже навалом: за десять лет на нём четверо самоубийц (уверяет, что на его отце – четыре десятка, половина – в войну: получали похоронку и…). Писать на коленке я не умею – только мелкие заметочки в дневник, а вот рисовал много – соскучился.
Если из Склифа вышел, придерживая спадающие джинсы, то отсюда ехал домой, подпоясавшись верёвочкой – на животе не сходились. Всё – больше не болею!
Свободное копирование
