25 августа 1974 г.
Всю ночь с субботы на воскресенье печатал фотографии, лёг в пять утра, оставив Мишке на кухонном столе записку: «Разбуди меня в 12 и пойдём» (послезавтра документы относить, а сосед даже свою будущую комнату не видел – бубнит, что за тысячу переедет не глядя).
Проснулся от сильного толчка в грудь и истошного женского крика:
– Мишка умер!
Крик был слышен столь явственно, что я вскочил с постели и выглянул в окно. Но во дворе было тихо и безлюдно. И в квартире царила тишина. Часы показывали 10 утра – мама ещё не вставала, хоть и заверила, что давно проснулась и ничего такого не слышала. Конечно, воспользовалась случаем попенять, что-де если я сутками не буду спать, так ещё не такие голоса скоро услышу.
На душе всё же было неспокойно – пошёл звонить тёте Жене (нашего дядю Мишу никто Мишкой не называет, однако его смертельный диагноз приучил к тому, что развязка возможна в любую минуту). Дядя сам подошёл к телефону – сказал, что чувствует себя абсолютно здоровым, и я не стал объяснять причину волнения.
К полудню история совсем забылась: мама поехала в Гольяново, а я повёз Мишку на смотрины. Ему понравилось всё: и что комната на пять метров больше, и окна на юг, и паркетный пол. На том и разбежались: я поехал на свидание, а вечером ещё намеревался заглянуть на день рождения к Серёже Мнацаканяну.
Возвращаясь домой почти в час ночи, буквально держался за стены – был такой непроглядный туман, что лишь слабый фонарный свет пробивался сквозь белесую пелену. Мама осталась ночевать в Гольяново, сосед ложится спать рано, потому машинально закрыл дверь на цепочку.
Когда утром выходил из дома, удивился, что дверь по-прежнему на задвижке, как вчера, а ведь Мишка уходит на работу в шесть. Нынче мы сделали газету в срок – к трём отвёз макет в типографию и через час был дома. У моего подъезда стояла толпа, среди которой выделялись два милиционера, и едва я с ними поравнялся:
– Мишка умер! – в голос крикнул кто-то.
Очевидно, после смотрин сосед поехал делиться радостью со своими, у них выпил, а возвращаясь к себе поздней ночью с улицы Расковой, привычно срезая дорогу к Лесной через железнодорожные пути, в тумане угодил под савёловскую электричку.
В квартире уже было полно милиции: вскрыли Мишкину комнату и следователь, взяв со стола записку «Разбуди меня в 12 и пойдём», спросил:
– Это вы написали? И куда вы собирались идти на ночь глядя?..
Тут же вдова Машка заголосила, указывая на меня пальцем:
– Они ему тысячу обещали, если переедет, вот он и толкнул под поезд Мишу мово!
Мало, что на три года на каторгу упрятали, а теперь и вовсе убили!..
Через полчаса я уже давал показания в участке. Следователь поинтересовался, где был в полночь и есть ли у меня алиби, однако называть свою девушку я не мог, оставалась надежда, что Мнацаканян подтвердит моё у него присутствие. Повезло: следак дозвонился до Сергея Миграныча («известного советского поэта»), и он мне влистил – подтвердил, что уехал от него ночью. Задерживать меня, слава Богу, не стали, ограничились взятием подписки о невыезде. Такие дела.
Свободное копирование
