19 марта 1974 г.
Воспользовавшись двухнедельной болезнью редакторши, напечатал в газете призыв ко всем, кто пишет стихи, нести их в редакцию. Эля Ивановна за голову схватилась: Гофман был не рад, наплодив кучу чайников, год с ними вожжался, и тут я запустил всех по новому кругу. Однако теперь дело поставлено на поток: сплавляю пиитов поэту-сатирику Михаилу Владимову, который сколотил из них лито «Время», куда записал и меня, и сумасшедшего Грудева из 6-го цеха.
Первым пришёл мальчик-осетин из сборочного цеха, где на триста девчонок два десятка парней – сыр в масле, и стихи соответственные:
Рука легла на плечо, / Нежно, ласково, горячо,
И так та рука дрожала, / Как будто не на плече лежала…
Просто руке казалось, / Что сердца она касалась!..
Девчонка вскинула бровь: / – Ты хочешь играть в любовь?
По телу пронёсся ток: / Нет, я в любовь не игрок!
Слесарь Грудев из 6-го механического переделывает чужое: «Памяти космонавтов Волкова, Добровольского и Пацаева – схожО с песней «Журавли»:
Мне кажется, что наши космонавты,
С заданья не вернувшись – прям как быль,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в космическую пыль!..
(понятно, что малый промежуток меж планет – это место для Грудева).
Представительницы прекрасного пола тоже не отстают в своих порывах:
Я не хочу, не трогай мои губы!
Не хочу, слышишь, не хочу!
И не потому, что ты грубый,
А потому что нежный чересчур! …
Вот и не подумай так, что я шучу!
Просто я хочу… и не хочу!»
Разбираться с авторами просто: Грудеву говоришь, что событийный момент уже упущен, девчонке – чтобы разобралась-таки, хочет она или нет. Чуть труднее с чайником, который принёс в тетради на семьдесят страниц поэму, где воспел всех женщин, бывших у него с момента полового созревания до настоящего: («Я здесь вспомнил Зоино имя, это уж третья по счёту жена: носил её, как коровушка вымя»), с гениальной концовкой: «И я с тех пор люблю всех женщин Мира, за то, что есть у них и нету у меня», но и его кое-как спровадил.
Наконец мои поиски увенчались успехом – Люда Вихлянцева, двадцатилетняя сборщица, одинокая кормящая мать, жутко раскрашенная, с пропитым низким голосом. Стихи такие, что оторопь берёт:
Все мужчины сволочи, все мужчины гады!
Покупают женщину за плитку шоколада.
Покупают, бедную, за трояк изжёванный,
В парке или скверике – самую дешёвую!
Покупают женщину за любовь и ласки
За манеры светские, да за речи-сказки.
Жизнь моя пропащая, злая, сумасбродная…
Мне порой без сволоча ночью очень холодно.
Мне без чёрта гадкого неуютно, горестно.
Это для порядка я говорю о совести.
Что мне все приличия, если ночи терпкие,
Если груди тёплые под руками крепкими,
Если сердце тешится, о любви не думая.
Если рано вешаться ночью златолунною!
Я такою кроткою становлюся полночью!
Дорогою водкою напою я сволоча.
Гада симпатичного задушу в объятиях…
К чёрту все приличия, если жизнь проклятая!
Межиров сказал, что это не поэзия – контузия, а Евтушенко – что пришла вторая Римма Казакова. Мнацаканян обещал послать Вихлянцеву на совещание молодых писателей, которое будет следующей осенью, – только с условием, что за год она напишет хотя бы десяток стихов, пригодных для печати. А ведь может:
Мы снова встретились с тобой, / чтоб вспомнить прошлые печали.
Всё тот же вечер голубой / луну глазастую качает…
То есть ни о каком «гамбургском счёте» речи нет, но для необразованной сборщицы это прекрасно. Печатаем: ей эта маленькая поддержка просто необходима.
Свободное копирование
