28 декабря 1972 г.
Последний в этом году сбор семинара Слуцкого начался с курьёза. Мы уже расселись вдоль стен и приготовились к обсуждению, как в дверь робко поскрёбся человек, боком протиснулся в комнату и, шмыгая сизым носом алкоголика, стал рассказывать историю своей жизни: как из-за его пьянок ушла жена, как плохо ему одному, без семейного очага и без горячего супа, какого не ел больше года…
Рассказ был столь откровенен и жуток, что оборвать его не виделось никакой возможности, пока Слуцкий не спросил алкаша, чем же мы можем ему помочь.
Тот признался, что уже помогли – выслушали, и потребовал, чтобы мы рассудили его жизнь.
– Вы, очевидно, не совсем по адресу, – огорчил его Борис Абрамович, – у нас тут поэтическая студия, мы стихи читаем.
– Так на двери написано «Товарищеский суд». И я сразу вижу – вы судья, у васлицо такое…
– Кажется, сам сейчас поверю, что я не я, а Борис Абрамыч Годунов, председатель жилтоварищества, – буркнул Слуцкий, вспомнив фразу Ильфа из его записных книжек. И когда Егор Самченко, мобилизовав свои навыки врача-психиатра, кое-как выставил просителя, начал занятие:
– Пошутили и довольно. Не будем отвлекаться и продолжим наш товарищеский суд. Кто у нас сегодня на очереди?..
После семинара проводил новую знакомую Наташу Старосельскую (нам по пути – через мою Марьину Рощу на её улицу Королёва). Первый раз встречаю женщину (ровесницу) с абсолютно мужским складом ума. То бишь с ней в идеале дружить, но это, наверное, трудно – слишком Наташа красивая. Занимается Достоевским, которого я еле осилил в прошлом году, а после Литинститута (она уже учится на первом курсе) намерена поступать в аспирантуру.
31 декабря 1972 г.
Прощай, високосный 1972-й – трудный, жуткий, погребальный.
Свободное копирование
