В Чечне всегда было несколько известных вожаков, собиравших шайки для набегов. С минуты выступления до возвращения все обязаны были беспрекословно подчиняться вожаку. За неудачу он не отвечал, а при успехе получал две трети добычи. Возвращались с песнями, выстрелами, возбуждая похвалы своих односельцев, песни женщин. До какой отчаянной отваги доходили чеченцы в своих набегах, приведу один, вспомнившийся мне сейчас, пример. Собралось их одиннадцать человек, перебрались за Терек и пустились высматривать добычу на почтовой дороге, недалеко от станицы Червленной или Ищорской (хорошенько не помню). Один из казачьих пикетов их, однако, заметил, дал знать в станицу, поднялась тревога, а дело близилось уже к рассвету. Чеченцы решились уходить поскорее домой, тронулись к Тереку -- в одном месте выстрелы, в другом тоже, все пикеты (не везде можно было переправиться). Что делать? Решили броситься в противоположную сторону, в ногайские степи, там переждать тревогу и через день-два уйти за Терек. Между тем собравшиеся по тревоге казаки по добытым от секретных пикетов сведениям убедились, что хищники взяли направление по почтовой дороге и затем в степь, и пустились за ними. Сколько чеченцы ни торопились, но на усталых, голодных лошадях не могли уйти от погони: видя приближение казаков, они свернули к одному из степных песчаных курганов, бросили лошадей, взобрались на верхушку кургана и решились защищаться. Их окружили и предложили сдаться: они отвечали выстрелами, и у нас оказалась потеря. Началась перестрелка; наконец, с прибытием новых команд казаков -- составивших всего человек до двухсот -- решили штурмовать курган; назначенные для этого люди тронулись. Между тем у чеченцев уже не стало патронов, дальнейшая защита становилась невозможной, и они решились умереть, но не сдаваться... Сделав последний залп по приближавшимся людям, они привязали себя предварительно друг к другу ременными поясами, чтобы не разлучаться и чтобы кто-нибудь не впал в искушение отдаться живым, обнажили шашки и кинжалы, надвинули папахи на глаза и с заунывным пением мюридского религиозного лозунга "Ля иль-ля, иль-ля-ля" (нет Бога кроме Бога) ринулись навстречу наступавшим казакам... Последовала дико-кровавая сцена, одна из тех, которые составляли отличительные черты Кавказской войны и производили сильное впечатление на всех, от простого солдата до старого боевого офицера, от родившегося, так сказать, среди подобных сцен линейного казака и до случайно попавшего сюда образованного человека, -- сцена потрясающая. Несколько минут каких-то смешанных диких возгласов, стонов, два-три выстрела -- и конец. Одиннадцать трупов валялись кучкой, поливая песок своей кровью, а казаки выносили своих тяжелораненых товарищей и одного или двух убитых.
Так вот с какими людьми вели мы войну, какими людьми приходилось нам управлять. Мудрено ли, что подобные происшествия, случавшиеся сплошь и рядом с разными вариациями, вырабатывали из кавказских войск особые типы и людей, резко отличавшихся от обыкновенного армейского типа, и что целые части войск проникались совершенно особым духом, особенными наклонностями и привычками (тем более при двадцатипяти -- тридцатилетних сроках службы), ничего общего с уставными, рутинными не имевших. Для известных целей это была великая, незаменимая школа...
-----------------------------------------------------------------------
Первое отдельное издание: Двадцать пять лет на Кавказе. (1842-1867) / [Соч.] А. Л. Зиссермана. Ч. 1-2. -- Санкт-Петербург: тип. А. С. Суворина, 1879. -- 2 т.; 21 см.
Свободное копирование
