LIX.  

Приехав в Кисловодск, я на следующее же утро встретил в парке М. Н. Муравьева и был им остановлен. Последовали обычный ряд вопросов и нечто вроде легкого экзамена. Он, по-видимому, остался доволен и вежливо раскланялся. Я думал, что этим уже отделался совсем, но не тут-то было: и министр, и я одинаково, кажется, были поклонниками лечения всех болезней холодной водой и с рассветом выходили погружаться: он -- в цельный нарзан, а я -- в бассейн ключевой 8-градусной воды, из которых выскакивали и бросались в парк или в тополевую аллею бегать и согревать окоченевшие члены. Посетителей в это время было в Кисловодске вообще очень мало, а встающих на рассвете -- еще меньше, поэтому встречи наши были неизбежны и постоянны. Всякий раз Михаил Николаевич меня останавливал, завязывал разговор, и мы продолжали целый час ходить взад и вперед. Забрасывал он меня вопросами о Кавказе, о его населении, о военных и гражданских делах; наконец, коснулся как-то своего любимого предмета -- межевания, развивая мысль, что без межевания нет прочного землевладения, а без этого привязанности к своему месту и сельскохозяйственному труду и что он полагает, не в этом ли следует искать причину неудовольствия и волнений кавказского населения...

Не отвергая значения правильного размежевания, к которому полезно было бы приступить в частях края с давно покорными населениями, например в Кабарде, на Осетинской плоскости, я, однако, убеждал его, что непокорность и война горцев вовсе не от этой причины зависят; я, в свою очередь, попал на свой любимый предмет -- на войну на Кавказе, ее причины, развитие и прочее. Слушал он меня с большим вниманием и, очевидно, интересовался мало знакомым ему предметом.

Один раз он вдруг прервал меня вопросом: "Вы видели моего брата, главнокомандующего?" -- "Как же, -- говорю, -- имел честь три раза уже видеть", -- и рассказал, где и когда.

-- Что же, он говорил с вами?

-- Нет, говорить не приходилось; да и где же главнокомандующему вступать в разговор с обер-офицером.

-- Жаль, брат мой старается приближать к себе знающих людей и ценит их труды. Я готов при случае известить его о вас.

Я поклонился.

Что же это, однако? -- думаю себе. Неужели он, министр, брат наместника, не знает, что не сегодня завтра уже состоится официальное назначение другого наместника на Кавказ, а брату его придется сойти со сцены? Или это так следует по правилам высшей политики? Или же, наконец, в последние дни последовала перемена в предположениях, о чем он мог получить известие из Петербурга? Понятно, вопрос занимал меня очень, но заговорить об этом я не решался.