Сдав бывшие у меня на руках бумаги по провиантскому и церковному делам, я распрощался с веселым Владикавказом, в котором жилось, сравнительно с другими укреплениями и штабами, очень весело и удобно, и уехал в Грозную.
Расставаясь с бароном Ипполитом Александровичем Вревским, я уносил о нем хорошее впечатление, не вытекавшее из каких-либо личных моих отношений (я через него ничего не выиграл по службе, никаких наград или повышений не получил), а единственно только из оценки его как образованного, умного генерала, полного энергии и предприимчивости в военных и административных делах. Выше уже я в нескольких словах очертил его достоинства и недостатки. К этому остается прибавить разве еще несколько слов о нем как частном человеке. В этом отношении у него было много особенностей, напоминавших стародавнее барство, страсть окружать себя приживальцами, арапченками, бульдогами, большой крепостной и не крепостной дворней, фаворитами и прочими. Третировалась вся эта компания тоже чисто по старым барским преданиям: преимущества не оказывалось ни арапченку, ни бульдогу, ни приживальцу, ко всем одинаково презрительное отношение. Щедрый, даже почти расточительный, гостеприимный, не особенно строгий или придирчивый, но все на такой лад, что ничьей особенной симпатии не приобретавший, барон Вревский казался холодным эгоистом. Мне не случалось встречать или даже слышать о его врагах в высших служебных сферах, но точно также не слышал я и о его друзьях или поклонниках. В последнее время моего пребывания при нем он женился на дочери генерала Варпаховского, сиявшей молодостью, красотой, образованием и всеми качествами, способными вызвать полнейшую симпатию. С тех пор домашняя обстановка отчасти изменилась, многие личности куда-то скрылись, и сам барон стал как будто мягче и приветливее [Недавно, к искреннему сожалению моему и, без сомнения, всех, знавших баронессу Юлию Петровну Вревскую, прочитала я в газетах о смерти ее от тифа в Болгарии, где она подвизалась в качестве сестры милосердия]. Назначенный вскоре после этого командующим войсками на Лезгинской линии, с которой он был знаком с 1845 года и где я его тогда первый раз видел подполковником Генерального штаба, как будто уже готовившимся к этому назначению, барон Вревский в 1858 году при неудачной атаке лезгинского аула Китури сам повел на штурм колонну, и тяжелораненый через несколько дней умер. Это был чуть не единственный пример в Кавказской войне смерти в бою генерал-лейтенанта, главного начальника отряда. Порыв храброго человека, увлекшегося атакой труднодоступного аула, в котором каждая сакля представляла крепость, и желавшего загладить удачей свою ошибку... При этом пало много жертв и в том числе подполковник Генерального штаба Гарднер, пронизанный одиннадцатью пулями...
По поводу Гарднера вспоминаю, как зимой с 1854 на 1855 год к нам в Грозную прибыли только что выпущенные из академии три офицера Генерального штаба, именно: Гарднер, Цытович и Ружицкий. Какая различная судьба постигла этих трех товарищей, одновременно начавших кавказскую службу! Гарднер, красавец собой, светски воспитанный, беспредельно честолюбивый, но не особенно даровитый, постоянно рвавшийся в экспедиции и неудовлетворившийся незаметной ролью в Чечне, где генерал Евдокимов, имевший свой особенный взгляд на людей, не отличал его перед другими, добился, наконец, перевода на Лезгинскую линию, погиб, как выше сказано, ринувшись на штурм со словами: "Ну, теперь пойдем за Георгиевскими крестами"! (так рассказывали участники этого дела).
Ружицкий, солидно образованный, скромный, но с явными признаками иезуитской скрытности, прослужил на Кавказе, ничем не выдаваясь, до начала шестидесятых годов и, как только начались в Царстве Польском смуты, поспешил выйти в отставку, чтобы выступить предводителем банд под известным именем Крука... Куда он делся, когда безумное дело было проиграно, не знаю -- кажется, эмигрировал в Швейцарию.
Цытович, ныне генерал, начальник 39-й пехотной дивизии, принимал деятельное участие в последней войне в Азиатской Турции...
Свободное копирование
