20 мая мы с бароном Вревским из Грозной, а полковник Мищенко (командир Куринского полка) из Воздвиженской одновременно сделали набег на аул Мискер-Юрт, откуда, по сведениям лазутчиков, многие чеченцы желали переселиться к нам. При этом произошла довольно жаркая перестрелка, стоившая нам двух убитых и 39 раненых, а переселилось под нашим прикрытием всего 40 семейств.
Вторая экспедиция была уже серьезнее, продолжительнее и памятна мне особенно по неимоверным трудам, с которыми она была сопряжена для всех, но еще более для нас -- двух-трех состоявших при бароне Вревском и безжалостно гоняемых во все стороны с приказаниями.
10 июля барон что-то особенно долго и внимательно изучал карту при помощи циркуля. Затем, поздно ночью, были призваны живший в Грозной старый чеченец Саид, служивший нам всегда проводником, и переводчик, офицер милиции из чеченцев же Арпу Чермоев [Ныне генерал со звездами]. После долгих расспросов и справок с картой решено было движение на следующую ночь и посланы приказания войскам.
11-го числа мы выступили, когда уже совсем смерклось, к Аргуну; параллельно с нами другой дорогой должна была идти колонна подполковника Иедлинского и, сойдясь у реки, вместе переправиться. Отряд состоял исключительно из одной кавалерии с конными орудиями, и предполагалось до прибытия других колонн с пехотой из крепости Воздвиженской перед рассветом врасплох захватить часть чеченского населения, рискнувшую-таки после апрельского движения нашего с бароном Врангелем прикочевать на старые пепелища, скосить траву и вывезти сено к новым местам, где в лесных чащах не было возможности заготовить корм для скота. Затем следовало нам идти навстречу пехоте и по соединении всему отряду двинуться на реку Басс для истребления аулов и сплошных посевов кукурузы -- главного продукта продовольствия в Чечне.
Мне уже случалось как-то говорить о неудобствах и рискованности ночных движений. Никогда я так не убеждался в этом, как именно в этот раз. До Аргуна мы доехали без особых приключений, ночь была хоть и безлунная, но не особенно темная. Прибыв к переправе, мы прождали напрасно около часа колонну Иедлинского. С коней не слезали, дремота одолевала сильно и под шум быстрого потока, большинство клевало носом. Барон Вревский вдруг обращается ко мне: "Поручик Зассерман, поезжайте, разыщите, куда девался Иедлинский". -- "Слушаю-с". Поворотил я коня назад и в сопровождении своего вестового казака пускаюсь впотьмах в неизвестное пространство. Положение самое неудобное, какое только себе представить можно: куда ехать, когда даже дорогу видеть нельзя и в стране, где за каждым камнем, за каждым кустом могут преспокойно сидеть несколько чеченцев, скрытно следящих за движением отряда?..
Проехал я версты две: ничего не видно и за все еще раздающимся шумом реки ничего другого не слышно. Постояли мы с казаком минут с десять -- становится жутко... Решились проехать еще с полверсты, боясь не попасть после и к реке назад. Вслушиваемся: какие-то звуки, ближе, слава Богу, грохот орудийных колес! Наконец, подъезжает наша кавалерия, я вглядываюсь и узнаю по белой папахе Иедлинского.
-- Алберт Артурович, ради Бога, скорее, барон ужасно сердится, что вас нет, и послал меня разыскать вас.
-- О то, пусть себе сердится, а мы по ночам без проводника дорогу находим с трудом.
Нужно слышать тон, польский акцент и ударение речи Иедлинского, чтобы понять весь юмор и сарказм его слов, -- на бумаге передать это почти невозможно.
Как только мы подъехали к переправе, барон Вревский уже отправился вперед, и мне стоило большого труда пробраться среди тысячи полусонных казаков, толкавших и ругавших меня безжалостно, не видя впотьмах офицера и сердясь на производящего беспорядок и лезущего вперед. Наконец, я таки добрался вперед и доложил, что Иедлинский присоединился и идет в арьергарде, а опоздал потому, что с трудом нашли дорогу.
Пройдя несколько верст редколесьем, мы втянулись в чащу: тропинка позволяла идти только в один конь, темень сделалась такая, что не по пословице "хоть глаза выколи", а буквально "выкалывай глаза", ибо ветви хлестали в лицо, царапали до крови; всяк старался закрывать глаза рукой от невидимой опасности, папах и фуражек было потеряно немало... Наконец, все сошли с коней, двигаться уже не было никакой возможности, отряд очутился как бы в темнице. Барон Вревский сердился, выходил из себя, грозил проводнику виселицей, но все это, конечно, ни к чему не вело; пробовали зажигать спички, но направо, и налево, и впереди оказывалась непролазная чаща орешника, спички тухли и становилось еще мрачнее... Пришлось решиться стоять и ждать рассвета, до которого оставалось менее двух часов.
Проводник наш, приятель мой Саид был не только вне всяких подозрений в измене или умышленном выборе безпроездного пути, но даже скорбел и беспокоился за неудачу не менее нас: ведь всякому было понятно, что появись теперь каких-нибудь три-четыре десятка чеченских джигитов и гикни с двух сторон на сонных казаков, растянувшихся в один конь на расстоянии трех-четырех верст, произошла бы неминуемая паника, суматоха и кровавая катастрофа с немалыми бесплодными жертвами... А появления их можно было ожидать весьма легко: у чеченцев были тоже свои лазутчики и повернее наших, да и без того мы с вечера могли быть случайно замечены и скрытно наблюдаемы двумя-тремя человеками, которые поспешили бы дать знать своим о ловушке, в какую мы попались благодаря непроницаемому мраку и вполне понятной ошибке проводника. Признаюсь, мы таки не без тревоги ожидали рассвета и не без желчи критиковали ночные движения, совершаемые на основании расчетов по циркульному измерению карты. Такие соображения и расчеты могут оказаться ошибочными даже на шоссейных дорогах, не говоря о грунтовых, где неожиданное препятствие ночью отнимет времени больше, чем требовалось на полперехода; в таких же местах, какие представляют азиатские военные театры, вблизи такого предприимчивого, прирожденного и воспитанного партизана, каковы азиатские племена, расчеты по картам могут повести к крайне плачевным результатами. Барон Ипполит Александрович, измеряя циркулем на карте расстояние, при мне говорил Арцу и Саиду: "Выходит никак не более 20--25 верст: для кавалерии, как бы тихо ни двигаться, пять часов за глаза довольно, значит, мы, выступив в восемь, подойдем к месту часу во втором и будем иметь еще до рассвета часа два в запасе для отдыха, для других распоряжений. А?". Но вопрос предлагался в таком тоне, что милейший Арцу, если и не разделял взгляда, оспаривать не решался, а как-то не выражал вполне ни да, ни нет, да, пожалуй, и не сумел бы вполне убедительно доказать противное.
После этого совещания был еще приглашен управлявший покорными чеченцами подполковник Белик и опять Саид и Арцу. Повторилась та же сцена. Белик стал что-то приводить не в пользу верности расчета барона, но в тоне, с каким он говорил, и в самой форме его речи было всегда несколько грубости или грубой откровенности, что не могло нравиться генералу, мало еще знавшему Белика, и потому его возражения вызвали раздражение и не убедили, а как бы еще более утвердили барона в его предположениях. Все это происходило поздно ночью, и когда Белик с чеченцами ушли, я получил окончательное приказание сейчас писать бумаги начальникам колонн о предстоявшем на другой день движении, и только запечатав и отправив их с нарочным, барон ушел спать и отпустил меня.
Возвращаюсь, однако, к нашему критическому положению в лесу. Держа в поводу лошадей, сидели мы на земле, покуривая папироски, вполголоса занимались критикой распоряжений начальства -- мы, то есть кружок людей, служивших при бароне Врангеле и все еще остававшихся под грустным впечатлением разлуки с ним: адъютанты его Зазулевский и Палибин, инженерный офицер Шлыков и я; с бароном же Вревским из Владикавказа прибыл один только адъютант его Нурид, добрейший, бесхитростный малый, отличный товарищ, с которым я весьма скоро вполне сблизился. На нас двоих барон почти исключительно налегал, не давая нам отдыха: поезжайте, передайте, посмотрите и т. д.
Стало светать. Саид сейчас же пошел на рекогносцировку. И что же оказалось? Не больше каких-нибудь пятнадцати или двадцати сажен правее шла дорога, по которой мы должны были идти, а попали мы на какую-то едва заметную лесную тропинку левее, да и на этой тропинке стоило пробраться еще только с полверсты, и мы были бы на чистой обширной полянке, с которой Саид уже и впотьмах нашел бы дорогу. И досадно, и смешно. Однако нечего делать, нужно торопиться -- до места, где предполагалось застать чеченцев, приехавших с арбами для сбора сена, оставалось еще верст десять, или часа полтора ходу. Но тут встретилось вдруг новое препятствие: барон Ипполит Александрович заснул, и бедный Нурид напрасно употреблял все усилия разбудить и поднять его. Мы приписывали такой крепкий сон крайнему утомлению: толчки при поднимании, крики над самым ухом -- ничего не помогало. Бились не меньше часа, пока, наконец, барон окончательно поднялся, и мы тронулись.
Солнце уже взошло, и день предвиделся весьма жаркий, как и накануне. Двигались мы торопливым шагом, почти рысью, однако движения своего уже скрыть не могли, и когда выехали на ту обширную поляну, на которой надеялись застать сотни занятых уборкой сена чеченцев, мы нашли ее пустой, кое-где виднелись брошенные арбы без быков, едва успели захватить человек двух, уже особенно беспечных. Зато в ближайшем к поляне орешнике уже мелькали и конные, и пешие люди, приготовившиеся к драке. Весь отряд наш состоял из двадцати шести сотен кавалерии при шести конных орудиях и десяти ракетных станках -- всего менее трех тысяч человек казаков донских и кавказских да осетинских милиционеров из Владикавказского округа. Барон Вревский остановил отряд на поляне и разделил его на три колонны: правую с командиром первого Сунженского полка подполковником Балугьянским, при котором три сотни осетин с их приставом майором графом Симоничем -- для обхода орешника с одной стороны; левую под начальством командира второго Сунженского полка подполковника Федюшкина -- для действия с другой стороны, с тем чтобы охватить лес, истребить или парализовать сосредоточившегося там неприятеля и проникнуть на следующую поляну, куда чеченцы, вероятно, успели перегнать свой скот и рабочих. Центральная же колонна, при которой оставался генерал, должна была демонстрировать, подвигаясь медленно к лесу и служа резервом для двух других.
Не успели колонны отъехать и скрыться из виду, как с правой стороны послышались сильная учащенная перестрелка и громкие, пронзительные гики. Барон приказывает мне скакать туда узнать, что там происходит. Скачу версты две -- и вижу печальную картину: неопытный начальник колонны и взбалмошный осетинский пристав вместо обхвата леса подвинулись прямо к нему безо всяких предосторожностей и были встречены почти в упор залпом нескольких сотен чеченцев. Целая куча лошадей убитых и искалеченных повалились, раздались стоны раненых, и осетины, совсем не привыкшие к таким историям, потеряв голову, давали возможность чеченцам жарить их почти на выбор... Насилу удалось их отвести подальше от леса и рассыпать казачью цепь для удержания чеченцев. Небольшое пространство в какую-нибудь версту было усеяно отличными лошадьми: у многих не успели снять седел, многие тяжелораненые стояли, понурив головы, среди луж крови; спешенные осетины, все такой видный, прекрасно одетый народ, очевидно, старавшийся явиться на первом дебюте в Чечне щеголями, тянутся кучками, несут убитых и раненых, а Балугьянский с Симоничем препираются, обвиняя друг друга в печальном приключении...
Я поскакал назад доложить генералу о происшедшем и вместе с тем о замеченном передвижении неприятеля ближе, против центральной колонны. Барон был крайне недоволен и огорчен, потребовал к себе Балугьянского с Симоничем и жестоко намылил им головы. Мы не могли без смеха и даже некоторого злорадства выслушивать все продолжавшихся между этими двумя господами пререканий и упреков. Оба они были не наши, то есть принадлежали не к левому флангу, а к Владикавказскому округу, и мы как бы находили подтверждение своему уже признанному преимуществу в умении воевать: а где же, мол, вам, господа, соваться в Чечню, не ваше это дело!..
Между тем наш опытный бравый Федюшкин, невзирая на неудачу правой колонны, отлично исполнил свое дело, захватив несколько пленных, порядочное количество скота, и с незначительной потерей отступил, не встречая ожидавшейся с другой стороны колонны. К сожалению, сам Федюшкин был при этом ранен в ногу, впрочем, неопасно.
Пока все это происходило, перевалило уже за полдень: жара стала невыносима, на свинцовом небе каким-то желтым пятном в виде медного таза стояло солнце, в воздухе ни малейшего движения. Бессонная ночь, утомление, жажда -- все соединилось, чтобы лишить и людей, и лошадей возможности двигаться. При всей моей выносливости и привычке я едва держался в седле и, казалось, ежеминутно готов был свалиться. Но барон Вревский оказался неутомимым. После короткого привала и завтрака раздалась команда "садись!", и мы опять потянулись: сначала несколько верст в одном направлении, после -- в другом. Неприятель издали следил за нами, пуская изредка выстрелы. Наконец, повернули мы на торную дорогу и часов в шесть вечера достигли поляны, где нашли прибывшую из крепости Воздвиженской колонну донского подполковника Ежова из шести рот куринцев при трех орудиях и трех сотнях казаков, и тут только расположились на ночлег... Таким образом, пришлось почти без отдыха пробыть двадцать два часа на коне, в невыносимый зной. Казаки долго помнили этот поход.
Поздно ночью присоединился к нам с колонной еще полковник Мищенко, и составился отряд из пяти с четвертью батальонов, 29 с половиной сотен конницы при 14 орудиях и 14 ракетных станках -- сила, достаточная для серьезных действий в Чечне, не вдаваясь, конечно, в лесные чащи.
Свободное копирование
