С донесениями об этом в Тифлис был послан адъютант барона Врангеля Зазулевский, а в Ставрополь, к командующему войсками на всей Кавказской линии, -- я.
Живо помню я поездку эту со всеми малейшими ее подробностями, хотя уже и прошло с тех пор двадцать пять лет. Удивительно, в чем в молодости можно находить удовольствие! Я чуть не с восторгом принял командировку, от которой никакого другого удовольствие и результата нельзя было ожидать, кроме убийственной скачки на перекладных на расстояние 850 верст до Ставрополя и обратно по самой отвратительной грунтовой дороге, кроме неизбежной боли в спине, сотрясения всего организма, бессонницы и разных вредных последствий для здоровья. И ведь сколько раз совершал я такие скачки, сколько раз подвергал себя такой добровольной пытке! Как вспомнишь теперь, никак не воздержишься сказать себе: фу, какой же я был дурак...
Первые тридцать верст до переправы через Терек пришлось ехать тихо, с пешим конвоем, но зато переехав реку и усевшись на курьерскую тройку, я понесся сумасшедшим образом и остальные около четырех сотен верст сделал с небольшим в сутки. Погода стояла великолепная, весенняя, все кругом в степи зеленело, все кругом глядело как-то так мирно, так резко не походило на Дагестан и Чечню! Даже как-то странно казалось, что в Крыму лилась кровь геройских защитников Севастополя, в Азиатской Турции уже сдвигались к Карсу войска в ожидании новых битв, в ближайшем соседстве, наконец, в Чечне не дальше как вчера еще шла стрельба, падали люди, а тут какая-то невозмутимая тишь: плетутся десятками богомолки с котомками к Митрофанию в Воронеж, тянется обоз чумаков, едет какой-то деревенский купчик на сытом коне в долгушке, еле передвигая ноги, движется обратная почтовая тройка со спящим в телеге ямщиком. А моя тройка несется, колокольчики монотонно гудят в ушах, толчки безжалостно колотят, спина ноет от невозможности облокотиться, и при всем том воспаленные глаза смыкаются, какой-то неестественный тяжелый сон тянет голову книзу, совершается какой-то болезненный процесс галлюцинаций... После минутной дремоты откроются глаза, все окружающее представится смутно, как бы в тумане, и опять заснешь, и опять взглянешь, как-то машинально скажешь: "Ну, валяй, валяй" и опять уже спишь... Окончательное пробуждение происходило у крыльца почтовой станции, когда телега вдруг остановится и раздастся громкий голос ямщика: "Курьерских!".
В Ставрополь я приехал утром и прямо к начальнику штаба генерал-майору Капгеру. Принял он меня весьма любезно, расспросил о подробностях нашего движения в Чечне, пригласил напиться у него чаю, после чего вместе отправиться к командующему войсками. Чай был подан в саду; молодая супруга недавно женившегося генерала в роли хозяйки была очаровательна; сервировка, и печенье, и весь ensemble при великолепном солнечном весеннем утре были так блестяще хороши, что я, втянувшись в жизнь лагерную с ее неказистой обстановкой, не мог не любоваться и не подумать: ведь есть же такие счастливцы на свете!..
Приехали к командующему войсками. Генерал Козловский попросил начальника штаба прочитать донесение, затем расспросил у меня некоторые подробности, выразил сожаление об оставлении бароном Врангелем службы на Кавказе, вспомнил несколько эпизодов проезда нового главнокомандующего по левому флангу линии, послуживших поводом неудовольствий, и прибавил: "А ведь я, как, старался удержать барона от возражений Николаю Николаевичу, ведь нельзя же, так, раздражать главнокомандующего, если бы он даже был и не совсем прав, как. Теперь отдохните, как, от дороги, а в три часа приходите к нам пообедать, как, а там уже Александр Христианович (Капгер), как, распорядится насчет вашего обратного отправления, как, как".
Я откланялся и отправился в "Белый лебедь", чтобы скорее повалиться на сивернейшую койку и заснуть, а то я уже у командующего войсками едва держался на ногах.
К трем часам явился я к обеду и был представлен Анне Васильевне Козловской. И сам Викентий Михайлович, и его супруга были добрейшие, гостеприимные люди; его, старого кавказского ветерана времен ермоловских, знал весь Кавказ, после женитьбы в Москве узнала немалая часть Москвы, а в последние годы жизни в Петербурге узнал чуть не весь военный Петербург. Почтенный, заслуженный человек был покойный Викентий Михайлович, лихой боевой офицер, тип старого кавказского офицера без страха и упрека, но с ограниченным образованием. Командовал он Кабардинским полком, с которым совершил знаменитую экспедицию в 1845 году в Дарго и вынес на своих плечах ужасное отступление через Ичкеринский лес к Шамхал-Берды. В свое время любил покутить при военно-походной обстановке, то есть с музыкой, песенниками, выстрелами, качанием, гамом и треском. Вспоминаю по этому поводу даже анекдот. Участвовавший в 1845 году в экспедиции принц Александр Гессенский вздумал учиться по-русски и завел себе походный словарь. Услыхав однажды ночью в лагере песни, крики "ура!", гам, шум, он спросил у ординарца, что это значит:
-- Полковник Козловский гуляют-с, ваше высочество.
"Гуляйт?" -- принц бросился к своему словарю. Каково же было его изумление, когда он находит, что гулять -- значит se promener, spazieren. Какой странный обычай гулять, то есть прогуливаться при каких-то неистовых криках, песнях и прочем! Захотелось ему непременно взглянуть на такое прогуливание, и отправился он с ординарцем к палатке Козловского, а там его заметили и уже не выпустили, пока принц не принял участия в пиршестве, пока не осушил достаточного количества стаканов, пока не подвергся качаниям, вскидываниям, лобзаниям... С тех пор он узнал истинное значение слова "гуляет", и как только где-нибудь в лагере раздавались песни, шум, принц восклицал: "А, гуляйт, гуляйт!", что доставляло ему большое удовольствие.
Да, Викентий Михайлович Козловский был таков, но, само собой, только до женитьбы, то есть, кажется, до 1849--1850 годов; с тех пор как семейный человек, наконец, дивизионный генерал, он уже бросил традиции старого кабардинца, остались при нем, однако, все его оригинальности, дававшие обильнейший материал для самых забавных острот и анекдотов, главным специальным мастером коих на Кавказе был упомянутый мною выше подполковник Иедлинский.
Кроме забавной привычки генерала Козловского беспрерывно вставлять в свою речь "так" и "как", я в бытность в Ставрополе не мог не заметить не менее забавной черты какого-то идолопоклонства перед всем аристократическим. С каким-то особым удовольствием и даже гордостью указывал генерал на своих двух адъютантов -- графа Потоцкого и графа Ржевуского (как католик генерал Козловский, вероятно, считал нужным дать преимущество польской аристократии, хотя сам до мозга костей был обрусевший человек и женат на русской).
На следующий день обедал я у генерала Капгера, тоже одного из старых кавказских офицеров Генерального штаба, о котором еще придется мне более подробно говорить впоследствии, а на третий, получив несколько бумаг, я откланялся ставропольскому начальству и поскакал назад в Грозную.
Свободное копирование
