После небольшого привала у Исти-Су мы тронулись дальше, миновали укрепление Умахан-Юрт, построенное у впадения Гудермеса и Аргуна в Сунжу. Не помню, на шестой или седьмой день подошли к Грозной, которую я тут же переименовал в Грязную -- такая отвратительная, невылазная грязь была в ней тогда. Да и вообще во весь поход от Ишкартам погода была дождливая, туманная, хандру наводящая.
Подходя к крепости, мы были встречены бароном А. Е. Врангелем, выразившим свое удовольствие батальону за его численность.
-- Представьте мне ваших ротных командиров, -- обратился генерал к Б-скому.
Мы вышли. "Капитан такой-то, штабс-капитан NN, поручик Зиссерман", -- выкрикивал вытянувшийся в струнку, держа руку под козырек, батальонер наш. Когда дошло до меня, барон сказал: "А, здравствуйте! Очень рад встретиться с вами здесь". Затем Б-ский и четыре ротных командира приглашены были на другой день к обеду.
Вся эта встреча, благодарность за состояние батальона, весь деликатный радушный прием со стороны главного начальника, сама наружность его красиво-симпатичная, приглашение к обеду -- уже достаточно нас всех обрадовали и ободрили, а тут еще и это личное обращение ко мне, и совершенно неожиданная встреча с адъютантом генерала Зозулевским, моим старым знакомым по походам на Лезгинской кордонной линии, на меня особенно так подействовали, что я уже давно не чувствовал себя в таком отличном расположении духа... Б-ский, получив благодарность, вместо терзавшей его всю дорогу мысли о головомойке, не мог прийти в себя от изумления и все повторял: "Тридцать лет прослужил -- такого генерала еще встречал! Не кричит, не ругает, приглашает к себе... Чудеса!".
Я уже упоминал в одной из прежних глав, что все районы на Кавказе носили на себе особый типический отпечаток, бросавшийся наблюдательному человеку резко в глаза. Но нигде это не было так резко, как с переходом из Дагестана на левый фланг. В Дагестане высшее начальство и штабы держали себя вроде высшей касты браминов, допуская в свой круг полковых и несколько батарейных командиров, все же остальное было в их глазах некоторым образом партии, имевшей специальное назначение нести все тягости черной работы, не рассуждать, не роптать никогда -- ни за грубое обращение, ни за бесцеремонное обхождение наградами в ущерб справедливости. На всем лежала печать какого-то монастырского послушания, постоянного страха перед начальством, представлявшегося чуть не в образе инквизиторов, на то и существующих, чтобы казнить... Нет правила без исключения, и, само собой, в Дагестане не везде и не все были в таком положении; в других полках удержался другой, более старокавказский товарищеский дух, но в общем все-таки культ служения лицу, а не делу, дрожание перед начальством и прочие сопряженные с этим оттенки слишком ярко замечались здесь, тогда как с первого же шага в среде войск левого фланга нельзя было не заметить преобладающего духа военного удальства и молодечества, отсутствие всякой придавленности, мертвенности... Жизнь кипела -- жизнь той воинственной, кровь волнующей поэзии, которую так рельефно изобразил граф Л. Толстой в своем "Набеге" и других рассказах. Если лагерь отряда в Дагестане или стоянку в каком-нибудь мрачном ауле можно было сравнить со ставкой партии квакеров, то на левом фланге лагерь следовало сравнивать с цыганским табором. Если бы судьба бросила графа Л. Толстого на службу не в батарею на левом фланге, а в другую, служившую в Дагестане, мы или вовсе не имели бы его прекрасных кавказских типичных рассказов и повести "Казаки" или же он написал бы другие, но уже совершенно в ином роде рассказы, в которых преобладало бы угрюмое, едко-саркастическое мировоззрение. Впечатления окружающей природы, обстановка, условия и отношения, среди которых пришлось бы ему жить в Дагестане, отразились бы на его творчестве неизбежно.
Причины такого резкого различия между Дагестаном и левым флангом заключались и в природе, и в характере неприятеля, с которым приходилось иметь столкновения, и в самом составе войск, в Дагестане наполовину составленных из полков 5-го корпуса, пробывшего два года на Кавказе и внесшего элемент незнакомой же не свойственной Кавказу придавленности... В последнее время в Дагестане мы держались оборонительной системы, встречи с неприятелем сделались редкими и случайными, а в Чечне (левый фланг), напротив, каждую зиму действовали наступательно, и следовательно, битвы были неизбежны и чуть не заранее по числам рассчитаны. Вследствие этого все столично-аристократическое, все, поэтически увлекавшееся и честолюбивыми, и боевыми мечтами, все, искавшее забвения от неудач сердечных или даже бежавшее от преследования кредиторов, после известного образа жизни в Петербурге стремилось на Кавказ и исключительно на левый фланг. Эти условия еще усилили уже без того резкую разницу в характеристике двух наиболее обширных и важных военных районов, не говоря о том, что по особой случайности и главными начальниками на левый фланг попадали все генералы, по своему характеру, по своим взглядам и приемам вполне соответствующие установившемуся в войсках духу. Фрейтаг, Козловский, Нестеров, князь Барятинский, барон Врангель при совершенном отсутствии сходства между собой все одинаково служили поддержкой выработавшегося в Чечне своеобразного военного типа.
Свободное копирование
