19 ноября. Омск
Всего, кажется, не напишешь, так много впечатлений. Самое интересное, что наштаверх Розанов ровно ничего не знал и вчера еще ночью, в момент ареста, он после доброй порции вина благодушно почивал, спросив предварительно по телефону Сыромятникова, все ли благополучно и зачем это вызвали офицерский батальон, который подтянули на вокзал. Чуть не вышло ерунды, между прочим. Батальон подтянул Сыромятников, а командир батальона возьми да и позвони по телефону Розанову:
— Честь имею явиться, по вашему распоряжению батальон прибыл.
Розанов ничего не понял и стал звонить Сыромятникову, который уверил его, что это все просто недоразумение. На что Розанов благодушно заметил:
— Ну, вы там, одним словом, разберитесь и, в случае чего, взгрейте командира батальона!
Утром это все мне со смехом передал Сыромятников, оставшийся временно за Розанова. В Ставке подъем. Я отправился к Розанову и вместе с ним на автомобиле приехал опять в Ставку. Розанов как-то вдруг совсем переменился, и весь его гонор и вся важность с него слетели; он снова стал таким, каким был, когда я его впервые увидел в Самаре. По дороге в автомобиле он меня спросил, знал ли я что-нибудь о перевороте. Я ответил, что знал все.
— Вам бы следовало по долгу службы меня предупредить и известить, — сказал он с упреком.
— Я, ваше превосходительство, был при адмирале Колчаке все время и фактически находился в командировке, а затем я играл роль скорее связи с различными группировками и давал сведения и информацию о настроении тех или других кругов и иностранцев. Непосредственно же я в перевороте не участвовал, не хотел, конечно, участвовать, хотя всей душой был на его стороне...
Мне было неловко, потому что Розанов все же был, пожалуй, прав, хотя сказать ему, разумеется, было немыслимо.
В Ставке застал Пепеляева, который радостен, бодр и весел, говорит, что, вероятно, будет начальником департамента полиции.
Пошли и анекдоты: встретил Андогского, он сказал:
— Ну поздравляю, вы, кажется, играли не последнюю роль?
— Благодарю вас, г-н полковник! — ответил я. — Какое замечательное обращение написал адмирал Колчак: как коротко, хорошо и сильно!..
Андогский улыбнулся и, помолчав, сказал:
— Да... обращение писал я.
— Вы?!!
— Да, я составлял его по просьбе адмирала.
Только что я отошел от Андогского, идет штабс-капитан Буров:
— А! Поздравляю, Иосиф Сергеевич, ну как здорово, правда! Уж будьте покойны, там, где Иван Адрианович, дело будет обделано чисто!
— А вы тоже, конечно, принимали участие самое деятельное? — спросил я.
— Ну а как же! Читали воззвание Колчака, его обращение?!
— Читал; прекрасно написано, только что говорил об этом с Александром Ивановичем...
— А знаете, ведь я писал его...
— Вы? — искренно удивился я.
— Нуда! Адмирал поручил Михайлову, а Михайлов мне!..
Я пошел по коридору в раздумье. Кругом шумело, как в улье, по лестнице поднимался со своим еврее-цыганским лицом Соловейчик — я постарался было избегнуть его, но не удалось — он остановил тоже с поздравлениями и тоже дал понять, что он участвовал и что воззвание... писал он! Колчак поручил Михайлову, а Михайлов Соловейчику!!
Одним словом, теперь все участвовали, все писали, все арестовывали: некоторые врут так искренно, что и сами будут месяца через два вполне убеждены, что они и участвовали, и писали, и пр.
Навстречу шел милый Миша Евстратов. Мы остановились, и я отвел душу.
— Да плюнь ты, брат на эту сволочь! Все врут, как сивые мерины! — забасил Миша своим густым, низким голосом, размахивая свободной рукой. — Проходу теперь нет, знаешь! Еще вчера сидели по норам и боялись нос показать, когда не знали, как обернется, — теперь все участвовали!!
Свободное копирование
