18 октября. Омск
Обидная и неприятная история. Хотя все по порядку. Утром был в Ставке, Розанов меня отпустил, потому что дела особенного не было. Потом я зашел за женой к Нетмону, и мы отправились кое-что купить к обеду. Когда шли через мост по Оттоманской, вдруг автомобиль командующего войсками ген. Матковского. Я отдал честь. Матковский не потрудился ответить, и его автомобиль стал с полного хода тормозить. Выскочил адъютант и прямо ко мне:
— Вас требует командующий войсками.
Я передал пакет жене и пошел к автомобилю. Вытянулся, взял под козырек и отрапортовал:
— Штаб-офицер для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего капитан Ильин.
Вместо ответа Матковский стал кричать:
— Где погоны! Почему вы с нарукавным знаком! Это вам тут не эсеры и не Самара...
— Разрешите доложить, ваше-ство, что я третий день в Омске, погоны заказал, но еще не взял их...
Он перебил меня:
— Вы не исполняете приказа, я не допущу здесь эсеровских замашек, отправляйтесь немедленно под арест...
— Слушаюсь... — сказал я и, повернувшись налево кругом, сказал жене, что должен ехать под арест на гауптвахту, прося ее сейчас же телефонировать Розанову.
Меня душила злость так, что слезы готовы были брызнуть. Во-первых, я ни в чем не был виновен, сам Розанов видел меня и ничего не сказал. Половина Ставки была еще без погон, а самое главное, Матковский не имел права по уставу арестовывать меня. Он должен был отправить меня к моему непосредственному начальнику и сообщить ему мой проступок. Однако делать было нечего. И вот через полчаса я очутился на гауптвахте. Боже, что представилось моим глазам. Грязное, загаженное помещение. Камеры, в которых вперемешку сидели уголовные преступники, дезертиры и какие-то прапорщики. В каждой камере было по пять-шесть человек, валялись на грязных нарах. В коридоре стояла лужа, текшая из уборной, загаженной до невероятия. Смрад стоял такой, что дышать было трудно. Начальник караула принял меня и указал место на одной из нар. Прежде всего, никаким образом арестованные за дисциплинарные проступки не могли сидеть с преступниками или же с теми, кто ожидал суда, затем я по своему положению не мог находится в камере вместе с нижними чинами и младшими офицерами, наконец, сама форма моего наказания была совершенно неправильной и нарушающей устав. От злости и возмущения грыз пальцы. Стал думать, что делать, выхода, казалось, не было. Время шло, зажглись огни, а от Розанова не было ни слуху ни духу. И вот я стал просить караульного начальника разрешить мне поговорить по телефону. Он боялся и долго колебался, так как никакого права разрешать мне не имел, но все же я его убедил, причем дал слово, что буду говорить только с женой и его не подведу. С большим трудом я соединился с нашим телефоном, который мне только что, по счастью, поставила Ставка, и услыхал голос жены. Я ей по-французски обрисовал картину гауптвахты и просил немедленно довести все до сведения Розанова. Она ответила, что не могла до сих пор найти Розанова, говорила с Сыромятниковым, и тот обещал, что немедленно все будет сделано.
После телефона время потянулось мучительно долго. Оказывается, что многие сидят и не знают даже на сколько, некоторые нижние чины уже находятся тут месяц, а то и два. Два прапорщика арестованы, и до сих пор им не предъявлено никаких объявлений. Просто застенок какой-то.
В десять часов вдруг я услыхал переполох, крики «караул вон» и шум автомобиля. Забегали люди, и в коридоре показался сам великолепный Матковский в новеньких блестящих погонах. Он старался делать начальнически строгий вид, выругал за состояние уборной, накричал на караульного начальника, а потом будто невзначай увидел меня и сказал:
— Вы свободны, пожалуйте за мной.
Я вышел за Матковским, и он предложил мне сесть с ним в автомобиль. Когда я сел, он начал говорить, что арест мой, правда, недоразумение, но он возмущен тем, что никто не исполняет приказов и что от этого страдает дисциплина.
— Куда вас подвезти? — закончил он. Я поблагодарил и просил меня высадить на Оттоманской. «Что, брат, влип, по-видимому?» — со злорадством подумал я. Матковский любезно стал прощаться, и мне сделалось неприятно.
Несмотря на поздний час, я отправился прямо в Ставку, где застал Розанова у себя в кабинете. Я немедленно доложил ему о всем происшедшем и в особенности о гауптвахте, Розанов, между прочим, сказал:
— Я, как только узнал о вашем аресте, сейчас же послал адъютанта к Матковскому и приказал ему показать устав, ничего не прибавляя. Потом Матковский мне звонил и извинялся, сказав, что произошло недоразумение. А вы насчет гауптвахты подайте мне рапорт, я приму меры.
Из кабинета Розанова прошел к Сыромятникову, который смеялся и рассказывал, как они все: он, Розанов и жена — принялись меня спасать.
— Ну их к черту, всех этих эфиопов, дорогой мой, надевайте скорее погоны, — сказал он и продолжал: — А вы знаете, сегодня приехал Вологодский, новый премьер — вот увидите, какая неразбериха начнется, опять будут спорить и ругаться, пока до нового переворота не доспорятся...
Свободное копирование
