7 сентября. Самара
Одиннадцать часов утра. Днем выезжаем. Ваня решил тоже ехать, и я устроил ему место в одном из вагонов с охраной. Он хочет повидать Михайлова. К нашему штабу прикомандирован подполковник Ген. штаба, приехавший с академией, Сыромятников — он тоже едет. Галкин его назначил тоже штаб-офицером для поручений.
Бегал по делам, заходил в редакцию и затем поехал на вокзал.
12 часов ночи. Вагон
Выехали в шестом часу с необыкновенной помпой. Вагон наш украшен георгиевскими штандартами. На платформе стоял почетный караул. У вагона нашего и Комуча почетные парные часовые. Когда проходили господа эсеры, члены Комуча, часовые брали на караул. Вольский обходил почетный караул вместе с Галкиным. Особенно хорош был демократ Майский, который прямо пухнул от важности.
Сыромятников, видимо очень неглупый человек, серьезно меня спрашивал, за что получены георгиевские знамена. Действительно, несколько неудобен этот балаган. И вот ведь странно: Галкин увлекается этим, ему, видимо, это тоже нравится!
Когда поезд тронулся, Галкин пригласил всех членов Комуча к столу ужинать. Из военных были два адъютанта, начальник охраны, подполковник Сыромятников и я.
Ужин был прямо царский: с икрой, балыками, семгой, стерлядью и невесть чем. Водки и вина тоже в достаточном количестве. Я с удовольствием наблюдал за столом наших правителей. Вольский очень важен и нетерпим почти; он все время дает почувствовать, что он власть, что он председатель правительства. Роговский ломается, выглядит пшютом, но в компании скорее мил — много болтает и шутит. Веденяпин со своей бородой выглядит простым русским мужичком-самородком, не без хитрецы — себе на уме. Сначала разговор не клеился, и мы с Сыромятниковым и адъютантами молчали, но потом постепенно стали вставлять замечания. Говорил довольно безапелляционно все больше Вольский, обращаясь к Галкину. Незаметно зашел разговор о Челябинском совещании и о реакционности Сибирского правительства и «некоторых кругов», которые тормозят по существу все дело. Тут я опять не выдержал и сказал, что дело тормозится, потому что на первом плане партийность и полное игнорирование общественных и общерусских интересов. Тогда Вольский сел на ручку дивана и, согнувшись и болтая ногой, сказал:
— Ни о какой партийности не может быть речи, потому что есть Учредительное собрание, выбранное общим голосованием всей страны, и в этом Учредительном собрании подавляющее большинство — члены партии эсеров, — всякое правительство, какое бы оно ни было, обязано подчиниться Учредительному собранию в ту минуту, когда оно соберется.
Я ответил, что все это верно, но, во-первых, Учредительное собрание рождалось в исключительных условиях жизни страны, во-вторых, то, что попали эсеры, ровно ничего не доказывает и нисколько не выражает мнения страны, и затем, наконец, в-третьих, Учредительное собрание «распустил» пьяный матрос.
Веденяпин на это заметил, что не разгоняли Учредительное собрание, а оно самораспустилось, ибо в тех условиях, в каких оно начинало работу, существовать было нельзя, а что единственная действенная партия, боровшаяся и продолжавшая бороться за свободу, — это партия эсеров. Тогда я возразил, что хотя эсеры и боролись, но вся их борьба происходила на чужбине в условиях нерусской жизни и в тюрьмах, где многие из них просидели добрую половину жизни, и что, таким образом, ни знания родной страны, ни народа у них никогда не было и не могло быть. В лучшем случае, это были теоретики, да еще со всеми отрицательными чертами русского, интеллигентского характера. Веденяпин перебил:
— Если и сидели в тюрьме — а я сам сидел, — то сидели за правду и за дело освобождения России, и порочного в этом ничего нет. Вот кадеты не сидели, а что они сделали? И кто им верит?!
Я ответил, что теперь, вероятно, этот стаж тюремный кадеты наверстают, но что и я ничего в этом позорного не нахожу. Я лишь хочу сказать, что не партии эсеров, умершей и провалившейся, править Россией.
Вольский, я чувствовал, чем дальше, тем больше накаливается, и мне было ясно, что в нем я наживаю врага. Но я не боялся этого, мне даже приятно было наконец иметь возможность хоть раз высказать в глаза эсерам, которые у власти, что о них думаю.
Я привел пример Временного правительства и того развала, который наступил благодаря эсеру Керенскому и земельным реформам Чернова.
Милый Николай Александрович не принимал ничьей стороны, заметив раз только, что кадетов бы защищать не следовало. Сыромятников молчал и хитро делал вид, что он понимает, что спор не совсем удобен.
— Во всяком случае мы сумеем бороться и заставить принять наши тезисы и реакционное офицерство, и реакционные круги — мы их не боимся, — угрожающе произнес Вольский.
— Сама жизнь показала, кто прав и кто в критическую минуту оказался у власти, — вставил Роговский.
— Повторяю, — не унимался я, — что это ничего не доказывает! Мы прекрасно знаем из многочисленных примеров истории, в какие крайности впадает революция и как маятник раскачивается влево с тем, чтобы потом так же откачнуться вправо. Мы также знаем, как в такое время приходят к власти и какова цена этим людям. Все это ничего не доказывает. Вот у нас выбрали эсеров, они не умели и земли-то всей отдать, единственный выигрышный пункт их программы, за который столько копий было изломано, а ан глядь, маятник-то все шел дальше влево и правят Россией сейчас большевики...
Галкин перебил:
— Ну, дорогой мой, вы увлеклись, большевики Россией не правят. Они сидят в Москве, со всех сторон окруженные!..
— Ну хорошо, я согласен, пусть не правят, а сидят в Москве, но кто вообще тогда правит? И разве мы не видим, что те группы, которые начинали революцию, которые были у власти, та же партия эсеров, самой жизнью отброшены и скинуты со счетов?!
Тут Вольский возвысил голос:
— Во всяком случае, капитан, пока мы у власти, не забывайте, что мы не скинуты со счетов, и не забывайте, кому вы служите!!
Я извинился и сказал, что не хотел ничего сказать плохого и что спор мой носит чисто принципиальный характер, — мне не хотелось очень подводить Галкина.
Роговский начал рассказывать анекдот, Вольский поднялся, и все встали. Он нам сказал:
— Пожалуйста, господа, не беспокойтесь! — и вышел.
Сыромятников, который, оказывается, очень веселый и остроумный человек, смешил меня, когда мы остались с ним вдвоем в нашем купе. Раздеваясь, он все повторял:
— А приятно все-таки с живым эсером поспорить — вы как находите — а? Я, знаете ли, их ведь почти не видел — ничего они! Смирные, оказывается, эти бомбисты! А очень интересно бы было поглядеть, как, например, Вольский бросал бы бомбу в какого-нибудь губернатора! Вы не знаете, он не участвовал в каких-нибудь экспроприяциях? Вид у него был такой, как будто бы он только что почту ограбил, а?!..
Свободное копирование
