25 августа. Челябинск
В вагоне оказался утром. Всю ночь ужинали. Гришин-Алмазов устроил великолепный прием. Были Комо, английский консул, кажется, бывший в Екатеринбурге, все казачество, Болдырев, Пепеляев, весь штаб Гришина. Иванов-Ринов, тоже со своими казаками. Стол был накрыт буквой «п», на поперечнике сидели: хозяин Гришин-Алмазов, рядом англичанин, потом Комо, затем Иванов-Ринов, напротив Болдырев — с одной стороны я, с другой Хорошхин, потом Пепеляев, затем остальные по обеим сторонам. Ни Галкина, ни нашего правительства, ни одного эсера не было. Я даже и не подозревал, что их не будет. Но оказывается, что Галкина Гришин пригласил, но так как никого из Комуча он не позвал, то, разумеется, и Галкину невозможно было явиться.
Ужин был обильный. Против каждого прибора было меню и бутоньерка живых цветов. Много говорили речей. Гришин-Алмазов под конец сказал резкую речь против союзников и особенно против англичан. Казаки под конец пустились в пляс, потом пели песни. И Гришин, и казаки говорили, что с эсерами Сибири не по пути. Уже когда светило солнце, мы все вышли гурьбой. Гришин-Алмазов сел в автомобиль и, указывая на национальный флажок на радиаторе, громко закричал: «У меня никогда не будет красной тряпки».
Мы с Болдыревым пошли к нашим вагонам.
В двенадцать часов сорок пять минут дня заседание открывается. Для примирения разногласий президиум предлагает принять местом совещания Уфу. Предложение принимается. На этом заседание закрывается.
Являлся Гришину-Алмазову, так как он уезжает, поблагодарить его за приглашение. У него великолепный вагон и салон нечто вроде кабинета. Он говорит отрывистым резким голосом, несколько рисуется, но, видимо, решительный и смелый человек. Не знаю, за что, может быть за мою несимпатию самарской политике, он сразу же сказал мне, что я должен переходить в Сибирь, так как мне нечего делать с эсерами. И Галкин ваш эсер — сказал он мне. Затем предложил мне сейчас же перейти к нему, а когда я сказал, что это даже и технически немыслимо, то заявил:
— Ну хорошо, я все равно буду числить вас у себя, когда захотите, тогда и приедете.
Вечером пошел в сад общественного собрания и там застал целую компанию: Галкина, Роговского, Авксентьева, еще нескольких делегатов и Хорошхина. Авксентьев без пиджака играл на биллиарде с Вольским. Посмотрел я на них, и мне вдруг все стало ясно: ведь это же эмигранты. Вечные эмигранты. Вот так они играли без пиджаков на биллиарде где-нибудь в Швейцарии, в каком-нибудь Цюрихе или Циммервальде, обсуждая попутно участь России и династии, так они играли с Лениным, может быть, также встречались с Азефом, который их зажал и сорганизовал. Они вечные эмигранты, это у них на роду написано, и в душе они эмигранты, и везде себя чувствуют эмигрантами, и участь их быть эмигрантами и кончить так свои дни. Сами они никогда ничего не выдумывали. Или Ленин брал их за шиворот и заставлял делать то, что ему угодно, хитро улыбаясь, потому что они-то думали, что это они что-то делают, или Азеф гнал на смерть бросать бомбы, время от времени выдавая их виселице, или держала их партия, в которой они, как, например, сейчас, беспомощно брыкаются, связанные по рукам и по ногам, воображая, что что-то делают..
Мне стало противно, и я хотел уходить, тем более что Комо гулял в саду, но Галкин подозвал и сказал, чтобы я распорядился, чтобы в беседке в саду накрыли столик. Вскоре появилась закуска, водка, вина, и все перешли в беседку. Роговский кривлялся и жеманничал; это, положим его манера, и в компании он скорее славный парень.
Сидели часа два. Вечер был очень хорош. Потом отправились на вокзал, так как Галкин и Комуч решили сегодня ехать, тем более что получили сведения, что дорога не безопасна от большевиков.
Свободное копирование
