30 июля. Самара
Получил от Галкина предписание присутствовать на заседаниях совдепа как представитель военного командования. Я долго пилил Галкина, что совдеп надо прикрыть и что нельзя давать вести свободно агитацию большевикам. В этом совдепе висит сплошная ругань по адресу того же Галкина и всех военных, ведется агитация за мир с большевиками. Галкин все разводил руками, говоря, что это «политика», что все равно этот совдеп — только говорильня, но в конце концов пошел на полумеры и вот теперь меня же и послал. На предписании, между прочим, значилось, что в случае необходимости я могу вызвать воинскую силу. Но и тут Галкин в последнюю минуту сдал: когда я получал предписание, он вызвал меня и сказал:
— Послушайте, Иосиф Сергеевич, давайте-ка ваше предписание, надо его изменить, — и приказал написать без слов «в случае необходимости вызвать воинскую силу».
Я запротестовал. На этот пункт у меня была большая надежда.
— Николай Александрович, зачем же тогда вообще мое присутствие, если я не буду иметь никаких прав остановить безобразие? Что же, сидеть и слушать всю эту ругань?
— Да нет же, нет, если надо, вызывайте, я прикажу караулу штаба быть наготове, только писать это неудобно. В случае чего, понимаете, усмотрят с нашей стороны заранее обдуманное намерение! Знаете, как повернут дело?!
Одним словом, и тут захотел полумер и «постольку поскольку», и ясно, что в случае чего он будет ни при чем и умоет руки, а «убийцей революции» окажусь я. Хотел даже не идти, но потом разобрало любопытство и пошел.
Заседание началось в семь часов. Зал кинематографа, разумеется, был полон, хоры битком набиты. Рожи все самые большевистские. Стали по очереди выступать ораторы. Говорили погромно-революционные речи. Все время только и слышалось:
— Контрреволюция, товарищи, подняла голову; белогвардейцы распоясались; нам всаживают нож в спину. По ту сторону баррикад наши товарищи умирают за свободу рабочего класса!!!
Сверху, с хор, снизу, со всех сторон, несся жуткий вой:
— Долой палачей! Долой Дутова! Долой лакея эсеров Галкина!
Я сидел, и меня разбирала такая злость, что дышать было трудно. Порой становилось и страшно, так вся эта разъяренная мерзость выла и орала. И это все происходит на глазах у власти, которая кричит об Учредительном собрании, о войне с узурпаторами родины — большевиками и пр.
«Вот бы вызвать караул да не только закрыть, а полосонуть их всех двумя-тремя залпами!» — думалось мне. И в эти минуты, кажется, даже я был на это способен. Но как вызвать? На основании «слов» Галкина! А потом меня же отдадут на суд всем этим гориллам!..
После пяти часов всех этих речей, в двенадцать часов ночи, общим открытым голосованием вынесли резолюцию: «Начать переговоры с большевиками и через головы контрреволюционеров протянуть им руку».
Классическая резолюция. Нет, разумеется, тут ничего не выйдет. Сразу же после заседания пошел в редакцию «Волжского дня», где застал Кудрявцева, Клафтона, Елачича. Они знали о моей «командировке» и с нетерпением меня ждали.
Все с интересом меня начали слушать, и я тут же написал полный отчет, который сейчас же был сдан в набор к завтрашнему номеру.
Клафтон возмущен и со свойственным ему спокойствием говорил, что мы сидим на вулкане, Елачич просто ругается, а Кудрявцев, милый Кудрявцев, и тут не потерял своего оптимизма:
— Ничего, господа, все обойдется.
— Вот вас подвесят, тогда я посмотрю, что вы будете говорить, — зло сказал Елачич.
— Ну, тогда я говорить уже не буду, — ответил Кудрявцев.
— Он будет болтать... ногами, — заметил Клафтон.
Свободное копирование
