22 мая. Самайкино
Почти три недели не брался за дневник, потому что за это время успел побывать в Царицыне и чуть было не застрять. Дело все в том, что на Поляне прошлым летом Марья сдала запасному батальону землю под огороды. При расчете оказалось, что шесть с лишним тысяч полк должен уплатить. Казначей выдал расписку, а полк ушел в Царицын на расформирование. И вот теперь Мара нашла эту расписку и предложила мне съездить получить деньги. Я под влиянием всех этих разговоров, что надо искать «службу» и пр., взял да и согласился.
Уже в Сызрани я увидел, что взялся за крайне трудное дело, но упрямство, с одной стороны, и отсутствие настоящего мужества, с другой, не позволили мне вернуться. Толпы солдат, масса мешочников, расстрелы тут же у полотна железной дороги после обысков каких-то прыщавых чекистов... На полпути я вылез и сел в обратный товарный поезд, решив, что ехать просто глупо, но потом, доехав до какой-то остановки, опять вылез и снова поехал.
Со мной был только мой липовый документ, выданный мне Ососовым. Перед самым Царицыном ночью мы ждали поезда. Весь вокзал был забит солдатами, я и подполковник Попов, артиллерист, командир чешской батареи, стояли в багажной комнате неподалеку от дежурного по станции. Вдруг увидели толпу солдат; крики, ругань неслись со всех сторон. Вся толпа ввалилась в багажную, в середине был оборванный, совершенно окровавленный человек в солдатской фуражке. Один глаз кровоточил и был закрыт, другой страшно вспух.
— Ну, этот? Говори! — кричали из толпы, когда подвели его к нам.
Опухшая красная щелка с секунду смотрела на нас.
— Не, не этот...
Толпа повалила дальше, волоча изуродованного человека. Мы бросились узнавать, в чем дело. Оказывается, в зале, где все вповалку спали, один солдат ощутил у себя в кармане чью-то руку, схватил, закричал «воры», и все немедля принялись чинить самосуд над попавшимся. Тот, чтобы спасти шкуру или отдалить момент гибели, стал клясться, что он не один крал, что есть у него сообщник и что если его пощадят, то он укажет этого сообщника. Вот его и повели, показывая всех и спрашивая, узнает ли он сообщника или нет.
— Ну позвольте, а вот, чтобы спасти себя, если бы он взял да и указал, положим, на вас, — сказал я Попову, — или на меня, то тогда?..
— Ну тогда, пожалуй бы, кого-нибудь из нас и растерзали... — ответил он.
Перед самым Царицыном делали поверку пассажиров какие-то солдаты и рабочие с винтовками. Некоторых тут же арестовывали и объявляли мобилизованными в части против Деникина. Каким образом мой документ не бросился в глаза, понять не в состоянии. Солдат, перекладывая винтовку с одной руки в другую, долго смотрел мою потертую бумажонку и наконец, ни слова не говоря, вернул ее мне. Вслед за ним шли трое чекистов с винтовками, но я уже был спасен...
В Царицыне, куда приехали ночью, застал целый военный лагерь. Тут уже чувствовалась война и близость Деникина. В большой гостинице была суета, масса каких-то вихрастых солдат, казаков, везде шумели, кричали, суетились. У дверей, на площадке лестницы, стоял столик, за которым сидел человек, — я сдал ему мою бумажку. Мне отвели номер. Я почти всю ночь не спал, прислушиваясь к шуму и шагам в коридоре. Чуть свет взял свой сверток и вышел. Все тот же человек у стола остановил меня:
— Это ваш документ? — и, получив утвердительный ответ, сказал: — Вы вот что, берите его скорее и больше сюда не приходите, тем более что знаете ли вы, кто в этой гостинице? Туг Чрезвычайная комиссия Донского казачьего войска, действующего против Деникина...
Я взял свой документ и вышел на улицу. Солнечный, яркий, теплый день освещал разношерстную толпу, всколыхнутую точно муравейник, извозчиков, трамваи, куда-то бегущие...
Что было делать? Нанял извозчика и поехал в полк, который расформировывался за городом в деревянных бараках. Тут я нашел заведующего хозяйством и нескольких офицеров — все жили под страхом мобилизации и, елико возможно, тянули расформирование. Я получил все справки и по их указанию отправился в демобилизационную комиссию. В большом здании, в которое поминутно входили и из которого выходили люди в кожаных куртках с бомбами и наганами у пояса, помещалась эта комиссия. Когда я вошел, приемная уже была полна народу, направо у столика сидел в кожаной куртке еврей, на бумажке у него было масло, кусок хлеба и в стакане чай. Он мазал перочинным ножом масло, откусывал, запивал чаем и затем масляными пальцами отрывал клочок бумажки и давал вновь вошедшему. Надо было становиться в очередь у больших дверей.
Дом, судя по прихожей, подъезду и дверям, принадлежал какому-нибудь царицынскому богатею. Шли часы, люди в кожаных куртках и с бомбами входили и выходили, дверь открывалась и закрывалась... Вот и я переступаю порог. Большая комната, большой письменный стол и за ним солдат в расстегнутой на вороте рубахе. Я подошел к столу. Предыдущий проситель еще не вышел, я успел уловить его слова:
— Запишите меня в Красную армию против Деникина.
— Против банд Деникина, — поправил солдат.
— Так точно, против банд, — ответил, видимо, прапорщик, а может быть, и выше, во всяком случае, это был офицер...
— А вам что угодно? — обратился он ко мне. — Вы кто такой?
— Я приехал из Сызранского уезда, там стоял на постое батальон и остался должен за землю, которую арендовал, шесть тысяч рублей. Так вот как теперь быть, полагается ли уплата или нет?
— А кто же хозяева земли были?..
— Воейковы, это было их имение...
— Имение! Воейковых! Буржуи, и вы воображаете, что можете что-либо получить!.. Идите, товарищ, и больше не приходите, смотрите, а то, может, еще и не то услышите!..
Я знал, что должно было так случиться, и не понимаю, чего лез. Назад ехать было еще труднее, так как поезда проверяли со всей строгостью, и только слепое счастье спасло меня...
Что поразило, так это огромное количество мешочников, едущих в разных направлениях. При остановках поезда, обычно за станцией, подальше вправо или влево, стояло несколько подвод с белым хлебом «калачами», — и из вагонов толпами бросались бегом покупать этот хлеб. Но не всегда удачно, потому что эти возы разгонялись, а раз даже красноармеец с винтовкой открыл стрельбу
В общем, вид растерянности, полного хаоса и какого-то недоумения у большинства. Что-то случилось, что-то стряслось, но что, никто никак в толк взять еще не может. Наряду с этим много хулиганства, босячества, преступности, разнузданности. В одном из вагонов какой-то солдат при осмотре обнаружил под бабой мешок муки, пырнул штыком — и бабу, и мешок пропорол насквозь!..
Я днем большею частью лежал на третьей верхней полке, которая в прежнее время была для вещей, и вылезал только ночью. Минутами казалось, что не выберусь или сочтут за шпиона и тут же прикончат или же в лучшем случае сейчас же мобилизуют.
Свободное копирование
