29 января. Самайкино
По ночам дом охраняют военнопленные. Они сами, по своей инициативе, взялись за это. Когда делили и отбирали скот, Мара говорит, все они, в особенности немцы и мадьяры, возмущались и даже предлагали применить силу. Их презрению и возмущению не было границ. Такими же контрреволюционерами оказались и инвалиды. Их двенадцать человек, и они живут в лазарете. Их постепенно присылали вместо раненых. Когда уводили коров, говорят, что они никак не хотели уходить — падали на колени, мычали и упирались, а Юрка ревмя ревел, когда взяли Юшку — лошадь, на которой он ездил. Они даже вместе с Аликом собирались «рубить» мужиков и припасли топор для этой цели.
У меня все время мучительный вопрос: в темноте ли тут только дело, весь этот грабеж и анархия? Ведь вот инвалиды же такой же «темный» народ. Военнопленные, чем собственно они отличаются от наших мужиков? Нет и нет, тут дело в чем-то другом. Ну хорошо, пусть озлобленность, пусть революция, но все же, ведь понимают они, что грабят? Я согласен, что революции всех времен всегда отличались жестокостью. Во французской революции рубили головы тысячами, уничтожали дворян, резали помещиков, одним словом, то же самое, что и теперь у нас, — но при чем же тут темнота и зачем эта отговорка? И не носит ли всякая революция специфических, характерных черт того народа, который ее проделывает? Я больше чем убежден, что Ленин — это наш, русский, и весь наш большевизм — наш, русский, все это наши черты, нашего характера, нашей души, нашего духовного склада!
Свободное копирование
