24 декабря, Врангелевка
Сочельник. В квартире, кроме моего гинтера, ничего нет, да стоит в углу приготовленный мешок. Везти его будет трудно, в нем пуда три, по меньшей мере. Слухи одни мрачнее других: говорят, что вся армия уже идет самочинно по домам, артиллерия распродает лошадей и имущество вплоть до орудий, передков, зарядных ящиков и пр. Обозная повозка идет за два-три рубля, лошадь за пять, а то и дешевле. Знаменитый Почаевский монастырь загадили, иконы поломали, разбили и уничтожили — православное воинство, святая Русь! Нет, тут не одна темнота — это чепуха, никакой темноты нету. Тут что-то другое, более страшное: достоевщина, моральный вывих, психический кретинизм.
В Петрограде во время переворота много убитых — убитых бессмысленно и глупо — князь Туманов, тот самый помощник военного министра, у которого я был. Невысокого роста, хорошо сложенный, красивый кавказец. С ним вместе, когда я ждал в приемной, вышел второй помощник; высокий, тучный, басистый Якубович — старый знакомый: штабс-капитан Якубович, который ухаживал за Киской Мореншильд. И тогда еще мне все это казалось ненастоящим — и то, что я так свободно сижу в приемной военного министерства, в большой светлой комнате со стульями в стиле Людовика XIV, и то, что эти два молодых генерала — помощники военного министра, и что сам министр — господин Керенский. Одно то, что вот Керенский — военный министр, делало все «ненастоящим». Всем своим духом, всем обликом, всем прошлым и настоящим он разрушал всякое понятие о «подлинном», «настоящем», привычно жизненном. За героем идут, Корнилову слепо верят, так психологически действует воля и характер, демагоги захватывают толпу, но Керенские... в них ничего. Они — болезнь, гниение, умирание. И ведь странно: это чувствовали все с самого начала, как чувствовали, например, когда «восстал» Корнилов, что за Корниловым что-то «настоящее», с ним шутить не будешь. Вот и теперь, даже в этой анархии, но чувствуется, что есть какая-то сила стихийная, безобразная, но сила...
Провели вечер у Зарембо. Евгения Николаевна Зарембо-Раце-вич — именинница. Вместе убирали елку, клеили картонажи. Пришел и Духонин — однополчанин Зарембо. Мне его очень жалко — вот типичный русский интеллигент, он всего боится, даже на елку пришел попозже, чтобы не подумали, что он слишком симпатизирует нашей компании, а ведь только что вся эта сволочь убила его родного брата.
Свободное копирование
