В 3 часа пришли в деревню Ворск, где застали много частей. Воды нет. В колодцах пусто. Наши солдаты насильно овладели частью деревни, расставили часовых у колодцев, и через час воды набежало столько, что хватило напиться всей бригаде.
Но нас осаждают беженцы и толпы чужих солдат, которые со слезами и отчаянием добиваются глотка воды. Некоторые беженцы предлагают по рублю за ведро. Большинство осыпает нас упрёками и горько плачется на нашу жестокость:
- Как вам не грех? У нас дети малые умирают. Напьются из лужи и тут же кончаются..
Зачем вы нас выгнали? Скорей бы хоть смерть пришла. Застрелите нас или отдайте в плен.
Солдаты ругаются и наседают. Но, споткнувшись о твёрдую решимость здоровенных артиллеристов, уходят, злобно цедя сквозь зубы:
- Вот погодите. Идут сзади сибиряки. Они вам покажут, жеребцам!.. Всю вам деревню разнесут.
Мы твёрдо выдерживаем характер и снимаем пикеты лишь тогда, когда вода появляется в колодцах.
Через 20 минут все колодцы снова пустые, местные крестьяне голосят благим матом:
- А бодай вас холера задушила, поляки вонючие! Из-за них и нам пропадать.
Беженцы ехидно посмеиваются:
- Подождите. Завтра и вас погонят!
...Лежу на солнце и подкарауливаю солдатскую мысль. Возле меня расположились на отдых солдаты 45-й дивизии - Изборского и Усть-Двинского полков. Закрыв глаза, я вслушиваюсь в их разговоры.
Говорят о беженцах.
- Встряска всем, - сочувственно вздыхает молодой задушевный голос. - Конечно, рождённая местность. Вот чего жаль. Много ли наберёшь в мешок? Как вышел - кланяйся москалям[Солдатам.] , не то с голоду пропадёшь.
- Не любят они нашего брата, - сухо вставляет жиденький тенорок.
- Обидно вот что, - философствует басистый голос. - Куда ни приходишь, мирный житель на тебя смотрит, как на разбойника. Косо поглядывает, как будто ты ограбить пришёл.
- Это верно, - отзывается кто-то издали. - Лихое дело война. Голоса затихают. Потом первый, задушевный голос заявляет в раздумье:
- Шастой день без бою. Жизнь-то теперь - обижаться нельзя: хорошая жизнь. Только думы-думы без конца.
- Да, каждый страдает о нравоучении, - наставительно произносит сухой тенорок.
- Не знаю, - продолжает задумчиво первый голос. - На позиции как-то меньше думается. А здесь сильнее. Сидишь, сидишь, скуки ради и задумаешься.
- На позиции об одном думаешь, - говорит бас, - как бы шкуру спасти.
- Там ночь чертовская, - вмешивается новый голос. - То в секрете, то дневальство в бойнице. День-то как-то весь проходит: чай попьёшь, обедаешь. А ночь долгая, как болезнь.
- У каждого своё на уме, - говорит с грустью первый голос. - Еженощно об этом теперь думаю; уже пять месяцев я не получаю письма. Они, может, тоже не получают. У меня так случилось - все подряд место менялось: адрес-то мешался. Они пишут в Холмец, а меня уж нет. Они пишут на лазарет, а я уж в полку... На заработки идёшь - сколько письма нет - ничего. А тут все думается...
- Война отмены не знает, вот что! - гудит наставительно бас. - Когда идёт человек на заработки, идёт на срок. Ожидание есть. Заболеет - домой вернётся. А тут не вернёшься. И раньше не уедешь.
- Кто-то останется от семейства? - продолжает грустить первый голос. - Нас все-таки пять братовей. Все на войне. Покуда был я в полку, я получал от них сообщение. А теперь ничего не знаю. Только про одного-то я и знаю: я его встретил. Мы шли на позицию, а он попался на дороге раненый. В грудь его ранило. Благословил он меня...
- В каком полку? - интересуется кто-то.
- В Екатеринбургском полку. В мае месяце. А троих - так они в запасном батальоне..
Минут на пять воцаряется молчание. Слышатся визгливые окрики деревенских баб. Потом чей-то неуверенный голос просительно заявляет:
- Получил я от брата письмецо. Разобрать никак не могу. Прочитай, ребята, которые грамотней.
- Давай, - говорит первый голос и читает вслух по складам: - «Милой брат! Когда получишь это письмо, воздержись мне отвечать. Нашу роту отправляют в новое место. Куда, не знаю. Конечно, мы предполагаем, и даже наверняка. Но до моего извещения не пиши. А теперь ещё уведомляю тебе за твою жену. У нас на хуторе у попа бьют камень. Так мне вот прописали, что твоя жена ходит теперь до тех каменщиков спасаться. Выбрала себе одного и спасается в кузне. Днём она помогает ему мехами дуть, а ночью он до ней бежит... И если желаешь, то приезжай на свадьбу... Я бы не писал, только меня обходит, что ты страдаешь, а она пустилась в шлюхи. Дай тебе Бог здоровья. Твой брат Григорий Смоляк».
- Не верь коню сзади, а бабе спереди, - гудит бас.
- Баба не конь, - спокойно возражает обладатель «спасающейся» жены, - путы на ноги не накинешь.
- Ну, - скрипит сухой тенорок, - у меня за такое дело не отластится. Узнаю - не пожалею!..
- Узнаешь! - задорно смеётся кто-то. И разражается оглушительным, неудобосказуемым афоризмом в пользу бабьей неуловимости.
В ответ раздаются такие же хлёсткие, нецензурные поговорки. Но вскоре разговор опять получает грустно-задумчивую окраску.
- Не пойму я, - тянет чей-то меланхолический голос, - как это Бог войну допускает?
- Какие-то бывают периоды, - философствует бас, - среди народов образуются такие наросты гнойные... Люди должны их вскрыть. А потом начинается мирная жизнь.
- Это правильно, - соглашается меланхолик, только что усомнившийся в божественной справедливости. - После войны опять дружелюбие настанет... если дождёшься. Это как поссорился с отцом. Ссоришься - сладко. А потом сдавит сердце: хочется вину перед ним загладить.
- Какое тебе дружелюбие к немцу, - отзывается какой-то скептик, - ежели он пол-России забрал?
- Забрал - и отдаст, - горячо возражает меланхолик. - Бог может все сделать... Утомится немец.
- Его дело не выгорит! - убеждённо поддерживает бас. - Без крова находиться в опустошённой местности тоже не очень-то сладко. Опять же доставка фуража и всякого провианту. Капитал его должен истощиться. Вероятно, последнее доедает.
- Последнее? - насмешливо вставляет парень, задорно отстаивавший неуловимость бабьей измены. - Последнее, а бросать нам приходится.
- Значит, по-твоему, и англичан, и французов, и итальянцев - все народы немец один одолеет? - раздражённо парирует басистый резонёр. - И будем мы драться двадцать лет?
- А по мне... - беспечно хохочет парень. - Мне война по нутру!
- Дураку все по нутру, - сердито огрызается бас. - А что проку в войне? Разор да погибель.
- Дома-то всех больше один мужик мучается, - дерзко бросает парень, - а на войне всем страх смертный. Всех одним дубьём лупят, а податься некуда.
- Это он правильно, - несётся с разных концов.
- Эх! - вскрикнул парень с какой-то дикой удалью и, ударив по балалайке, запел вызывающе и смело буйную, разгульную песню:
Уж как я ль, молодец,
Не в красе живу:
Красны девушки -
Пули резвые,
Молодые молодушки -
Ядра медные.
Хорошо мне песни петь -
Сыт по горло я.
Я и я ль, сиротец,
Лёг - не ужинал,
Поутру рано встал -
Да не завтракал.
Я без хлеба сыт,
Сыт без соли я.
Не дождаться мне
Вольной волюшки.
Эх, пойду ли я, сиротинушка,
С горя в тёмный лес.
В тёмный лес пойду
Я с винтовочкой.
Сам охотою пойду,
Три беды я сделаю:
Уж как первую беду -
Командира уведу,
А вторую ли беду -
Я винтовку наведу,
Уж я третию беду -
Прямо в сердце попаду,
Ты, рассукин сын, начальник,
Будь ты проклят!..
Свободное копирование
