Тихо, ни единого выстрела. Даже аэропланы не летают. После вчерашнего боя это молчание кажется зловещим. У боя есть свои захватывающие моменты, свои пропитанные солью и сладостью тревоги. Грохот пушек и оглушает и по-своему взбадривает. Орудийные звуки можно истолковать и так и этак. Железное молчание окопов хуже смерти. В тишине, в полной, абсолютной тишине, в дремоте, без грохота - уныние могилы.
Солдаты тоже подавлены. Молчание - это смерть или... подготовка к убийству. Обе стороны молчаливо готовятся.
Закрутились пыльные вихри по дорогам. Стоит тяжёлый скрипучий гул от гнущихся деревьев. Все живое как будто лишилось языка. Только ветер свирепо кидается на скирды, взметает снопы соломы и опрокидывает палатки.
В семь часов, натрубившись и нагулявшись досыта, ветер ударил по тучам, которые хлынули ливнем.
В эту минуту примчался ординарец с приказом о немедленном выступлении в Новины.
* * *
По небу бегают призрачные пальцы прожектора и таинственно шарят в потёмках. В загадочном молчании синеватых далей призрачно рисуется Холм, мерцая крестами собора. Разбрасывая снопы голубоватого света, прожектор нащупывает в облаках цеппелин, металлическое гудение которого твёрдым певучим храпом разносится по полям. Таинственно бегающие пальцы и стрекотание незримого цеппелина наполняют небо жуткой тревогой. Ко мне подъезжает Кириченко и, наклонившись к моему уху, говорит:
- Знаете, какая самая тяжёлая из повинностей на войне?
- Быть мародёром, - отвечаю я ему.
- Верно, задави его гвоздь!..
Крадучись, шмыгнула в палатку моя приятельница, румяная Янина, как всегда весёлая, жадная, и юркнула ко мне в постель. Не смущайтесь, скромные читательницы! Румяной Янине только четыре года. Сладко прожёвывая конфетку, она сообщила мне, что на дороге «дуже войска» и что едут «гарматы» (пушки). Я позвал Коновалова:
- Что это за движение?
- Хто его знает. С утра идуть да идуть. Конца краю не выдно.
- Куда идут?
- На Влодаву.
Я оделся и вышел на дорогу. Обращаюсь к командиру сапёрной полуроты:
- В чем дело?
- Отходим на новые позиции.
- Куда?
- Не знаю. Вёрст на пять, говорят.
- Корпус или армия?
- Вся армия. Подалась в центре и слева. Неизвестно, что с правым флангом.
По всему Влодавскому тракту и по польским (просёлочным) дорогам тянутся обозы, парки и кавалерия. Какой-то обозный капитан обращается ко мне с растерянной жалобой:
- Приказано произвести реквизицию хлеба, а средств нет. Молотилок нет, людей нет, хлеб отсырел. Придётся снова палить.
- А где палили?
- Везде. Вон дым этот видите? Это от хлеба. Пожгли весь хлеб в Верховине, в Депультычах Русских, в Депультычах Королевских - вплоть до Райовца. Теперь под Холмом жжём. В Угре.
В воздухе носились обгорелые соломинки и ложились копотью на лица и платье.
- Вот она, война-то! - печально вздохнул капитан. - В газетах все такие заманчивые слова: отходим, уводим, беженцы, бегущие от германцев... А оно вот какого цвета!.. Посадил бы я этих газетных туристов в эту кашу: пускай сами понюхают, чем беженцы пахнут...
Свободное копирование
