В 366-м полевом госпитале. Груды раненых на полу. Беседую с ранеными в сортировочной:
- Как дела?
- Да разве мы знаем? Шли и падали, шли и падали... Вот все, что мы знаем.
Молодой вольноопределяющийся объясняет с оттенком превосходства:
- Положение неопределённое. Наш правый фланг выпирает австрийцев, а на левом засели германцы: их не сдвинешь.
- Это где же?
- У Синявы. Мы - Кавказского корпуса.
- Разве с германцами так трудно воевать?
- Трудно, - отвечает хор голосов.
- Крепкий народ.
- Хитёр больно.
- Хитрее хитрого. Его не собьёшь.
- Правда это, что немцы наших раненых прикалывают?
- А как же. В приказах про это было.
- Кто собственными глазами видал, как немцы наших раненых добивают?
- Я, - выступает вольноопределяющийся. - Под Жирардовом, на германском фронте, наши окопы в восьмидесяти шагах были. Видно было все, что у них делается. Я сам видал: как доползёт до них после атаки наш солдат, они его прикладом по голове. И не раз, много раз видал.
- Добивают, ваше благородие, добивают, - подтверждает солдат с Георгием. - Я врать не буду - для чего мне? Сам своими глазами видал. Вот теперь, когда отступали из Галиции. Ранило нашего фельдфебеля в ногу. Он упал. Наскочили сзади германцы и прикололи.
- А фельдфебель где был?
- Сзади, отстал маленько. Ногу ему пулей задело.
- Что ж, он упал?
- Никак нет. Шёл сзади.
- Ну и что же?
- А германцы, вишь, сзади наскочили и штыком.
- Ты впереди был?
- Так точно. Впереди.
- Откуда ж ты знаешь?
- Слыхать было. Кричал он - фельдфебель: «Братцы, колют меня!» Я обернулся. Глядь, а он уже мертвец.
- Может быть, немцы не знали, что он ранен?
- Никак нет. Знали. Раненого завсегда видно.
- Больше ты не видал, чтобы раненых добивали?
- Как же. Не раз видал.
- Вчера вот, - снова вмешивается вольноопределяющийся, - из нашей роты душ двадцать в плен решили сдаться, а я с товарищем не схотели. Товарища снарядом убило, а я в кустах схоронился. Так я ж видал. Многие на колени падали, руки вверх подымали - просились. Всех германцы перекололи.
- И чего врёшь? - резко и неожиданно выступает солдат с небольшой бородкой, раненный в обе ноги. - Никогда герман раненых не колет... Из нашего Сальянского полка сколько пленных он подобрал. Теперь домой письма пишут: хвалят германа - во как.
- Не колют? - зло огрызается вольноопределяющийся. - А ты ещё повоюй, повоюй лучше
- вот и узнаешь.
- Ас чего бы это он одних колол, а других нет? - иронически усмехается солдат с бородкой. - Никто этого не видал, чтобы герман докалывал. Одни только враки.
- А в газетах что пишут? А приказы читал?
- В газетах врут, - раздаётся несколько голосов. - Возьмём в плен тридцать, а в газетах печатают все триста. По газетам в Германии голодом дохнут, а у каждого германа в сумке по четыре консерва. Голодаем-то мы, а не они... Газетам тоже теперь верить не всегда можно.
Из заднего угла, опираясь на большую дубину, выходит, ковыляя, солдат, с загорелым наглым лицом и трескучим нахальным голосом:
- Это кто говорит: в приказах не сказано? Сказано либо не сказано, а про то, добивают ли немцы, меня спроси! Ещё как добивают, сволочи! А у меня-то нога отчего разворочена? Я до пулемётчика добрался. В пятнадцати шагах разрывной пулей скосил. Так икру на две порции и разворотило. Что ж, я бы ему молчал? Добрался бы только - десять раз убил бы. Шкуру спустил бы, хоть раненный, хоть сто раз раненный. Он, подлец, как хороший картёжник, - все двадцать одно выбрасывает, - так он своим пулемётом народ режет. Провёл - и срезал, как бритвой. Как водой поливает пулями. Дерево возле пулемёта стояло. Раз провёл - в нем шестнадцать пуль одна за другой сидят.
- Ну и чего ж? - прерывает рослый солдат. - Тебя, что ль, докалывал?
- Я бы его доколол! Я хоть и разжалованный в пехоту, а все же казак. Козуля - по-ихнему. А ты вот слушай! Ранило меня прямо, как топором, пополам разрубило. Упал я и в кусточки пополз. Вижу: солдатик лежит. Посторонись, говорю, земляк. Толкнул его, дёрнул... А у него-то стаканом вся голова разбита, и мозги наружу вывалились. Только прилёг я, слышу: стонет солдатик. Подошёл к нему германец и давай карманы обшаривать. Потом начал переворачивать. Не знаю, сказал ли чего солдатик, либо крикнул, только герман как хватит его прикладом - и пошёл.
- Ну, есть сволочи и промеж них и промеж нашего брата, - брезгливо выдавил черноусый хмурый солдат. И потом добавил с оттенком почтения: - Что нам не бреши, а немцы - народ образованный.
- С австрийцем легче воевать?
- Да, с ним полегче. Он пужливый. Сейчас в плен сдаётся.
- А мадьяры?
- Мадьяры - это, как бы сказать, наши цыгане. Он наскакивает жёстко, а чуть задело, от раны плачет, как баба.
- Мадьяры, - самоуверенно вмешивается казак, - интеллигенты, нежные... боли не выдерживают. Я одному мадьяру нос откусил - солёная кровь, противная. Тьфу!.. Герман - тот лютый. Хитёр. Сильный. С ним никакого сладу. Тут с нами один герман. В плен забрали. Так его два раза штыком проткнули, а он утекать пошёл. Нагнали да прикладами по голове. Едва довели. Его ведёшь, а сам поглядывай, не зевай... Австрияка гнать не приходится. Он плену рад. Вели мы душ шестьдесят русинов. Русины - они говорят по-русски. «Нам, - говорят, - уже мир вышел, а вам ещё воевать».
- Австрияк - мразь. Герман нам цикорию ломает, а мы австриякам. Чешем по рылу - почём зря.
- Зачем яво обижать? Он смирный, - медлительно протестует бородатый солдат.
- А чего на него смотреть? Что герман, что австрияк - все равно неприятель.
- Все равно, - передразнивает казака сердитый голос. - Казак и в мирное время с людей шкуру спускает. От них всем худо. И герман за казаков всех колет.
- Ду-у-рак ты, как есть ду-рак, - отзывается казак. - Герман день ото дня все жёстче бьётся. У него теперь - слыхал? - пули газовые. Попал в тебя пулей газовой
- и ты сгоришь, и кругом тебя сдохнут.
- Все брешешь, - презрительно говорит тот же бородатый солдат.
- Нет, это он правильно, - раздаются убеждённые голоса. - У нас в полку одному солдату в руку ударило такой пулей, рука вся сгорела.
- А штык у него какой, - подскочил ко мне маленький юркий пехотинец. И, вынув большой германский штык с пилой на конце, начал с азартом объяснять: - Вперёд он штык по эфто место в живот запустит и начнёт по кишкам пилить. Чтобы больней было.
- Не по кишкам, по лопатке пилит, - поправляет другой.
- Вы их не слушайте, ваше благородие, - протестует солдат с бородкой. - Такой штык только у унтер-офицеров. Вы хоть германа самого спросите.
- А где он, пленный? Пошлите его сюда.
- Не пойдёт. Волком смотрит. Не засмеётся.
Я громко сказал по-немецки:
- Прошу пленного немца подойти к столу.
С подоконника встал необыкновенно высокий угрюмый детина с забинтованной рукой и медленно подошёл ко мне.
- В Германии все солдаты такого исполинского роста? Как вы только до рта своего достаёте? Немец помолчал. И вдруг широко улыбнулся.
- Ишь ты, - засмеялись солдаты. - Родному слову обрадовался.
- Куда вы ранены? - спросил я его.
- Мне прокололи руку штыком, - показал он рваную рану на предплечье. - Хорошая работа, - улыбнулся он снова.
- У нас вообще хорошие ребята, не правда ли?
- Покамест меня не трогают, - ответил он сдержанно.
- Немец благодарит вас, - передал я его фразу солдатам, - что вы к нему злобы не показываете.
- Я б ему показал, - свирепо взглядывает казак. - Попался бы он в мои руки, я б его научил! Зачем казённый паёк пленному отдавать? Нас в бой посылают - полконсерва дают, да ещё наказывают: не жри, после боя сожрёшь. По два дня голодные в яме сидим. А потом пленных к себе берут и нашим хлебом кормят. Ишь, дери его в бога...
- Тише ты; там сестра ходит.
- Чего сестра? Ну её к старушкиной матери. Я в одном госпитале так сестру ахнул, что она к доктору жалиться побежала. Прилетел доктор: «Мерзавец! Ты как смел?..» - «Виноват, я не мерзавец, я казак. Не имеете полного права мерзавцем называть». - «Как тебе не стыдно сестру обижать?» - «Никак мне не стыдно. А вот ей должно быть стыдно: она мне так рану затормозила, будто...»
И казак выпаливает оглушительное сравнение в духе непечатных неожиданностей «Декамерона». Немец исподлобья поглядывает на свирепого казака.
- Это казак, - говорю я ему. - У него только голос сердитый, но и он парень добрый.
- Да, - неопределённо отделывается немец и стоит, угрюмо насупившись.
Я показываю ему пилу на штыке и спрашиваю, для чего она служит.
- Такой штык, - оживляется немец, - носят у нас пионеры-разведчики[Солдаты дорожно-сапёрного отряда.] , которые прокладывают дорогу среди кустарника. Этим штыком можно пилить и дерево и камень...
Солдаты внимательно разглядывают немца и делятся вслух своими мыслями:
- Платье на ем хорошее.
- И сапоги цельные.
- Сытый: видно, корма не жалеют.
- Они в бой идут - по четыре консерва в ранце. Потому, ежели прорвётся, чтобы запас был. Немец хитёр: он все обсматривает вперёд.
- А у нас больше об офицерах думают.
- В эту войну ещё мать их надвое. А в японскую, распатронь холера, ...они за двадцать вёрст от боя сидели, в бараках с сёстрами воевали.
Идёт безостановочная бомбардировка. Линия боя приближается с каждым часом. Слышно, как завывают вертящиеся «стаканы» [Лёгкие шрапнели.] и с треском лопаются все ближе и громче. Число прибывающих раненых растёт. Там, на месте боя, вероятно, груды тяжело искалеченных солдат умирают за невозможностью добраться до перевязочных пунктов. Не хватает медицинского персонала, чтобы поспевать за «фабрикой смерти».
Свободное копирование
