А что касается до врага в «Перевале», которому мешали «Весы», то, пожалуй: им был только Стражев; не мог он простить, что «Весы» отвергали его как поэта; и вооружал против нас — Зайцева, Муратова и Грифцова.
Борис Константинович Зайцев был и мягок и добр; в его первых рассказах мне виделся дар; студент «Боря», себе отпустивший «чеховскую» бородку, по окончании курса надел широкополую шляпу, наморщил брови и с крючковатою палкой в руке зашагал по Арбату; и все — стали спрашивать:
— «Кто?»
— «Борис Зайцев, писатель…»
— «Куда?»
— «Да туда же, куда идут все страстотерпцы писатели!»
Зайцев же видом своим демонстрировал, что в его участи есть что-то горькое.
По существу, он был еще «Борькою» (по слову жены), которому хотелось сигать, похохатывать, дрыгая ногой: совершенный козельчик! Зачем этот иконописный лик с профилем точно вырезанным из пахучего кипариса? Словом, — лик юбиляра!
— «Гм, — да: оно — конечно, знаете, — перекладыванье ноги с обнаружением профиля: — Оно — конечно».
И на челе — морщина: как пришивная! Щеки — розовые, молодые; каштановая бородка выдавала козельчика! Казалось: возьмет да сигнет: с бодом и с брыком.
А вместо этого голову скорбно склонит; всем кипарисовым профилем провопиет:
— «Гм; — того: Чернышевский, Белинский, Толстой, Достоевский!»
И таки… сигнет: с передрыгом.
Так… — почему ж такой вид? Не потому ж, что Андреев хватил по плечу:
— «Переталантище!»
Стражев — справа, Сергей Глаголь — слева, схватив, повели из кафе, где любил он посиживать, по Тверскому бульвару; и — ну подкидывать: выше облака. На облаке сев, должен был иметь лик состоящего «во пророцех».
Свободное копирование
