18 декабря.
Ночью принесли телеграмму от Вл.Купченко из Коктебеля: «Мария Степановна скончалась семнадцатого». У меня под стеклом на столе открытка — ее дом, Дом Волошина, который она героически отстаивала 45 лет после смерти Максимилиана Александровича. Сначала отбивалась от наших дикарей (30-е годы), потом от немцев, которые хотели вселиться в Дом со своим штабом, потом снова от отечественного равнодушия — долго никто не хотел брать документы, письма, рукописи Волошина. Теперь Дом пуст — рукописи под запором в Пушкинском Доме, Мария Степановна в могиле. Умерло одно из последних (не последнее ли?) пристанищ русской незамутненной культуры, погас (не последний ли?) огонек ушедшей эпохи. А в нашей памяти Мария Степановна остается чуточку смешной, чуть капризной, но неизменно твердой хранительницей очага своего и добрым человеком. «Максик» был для нее всю жизнь богом, которому она поклонялась. Ради этого поклонения весь век боролась, дралась за его память. Пожалуй, она и практически многого добилась. Хотя Волошина не издавали и не издают, но тысячи гостей Дома в Коктебеле списали и развезли по стране его поэтическое наследие. Теперь уже забыть Волошина невозможно. А с ним и Марию Степановну. «Со святыми упокой….» Послал телеграмму:
Крым, Планерское, Дом Волошина, Владимиру Купченко.
Скорбим вместе с вами. Читающая мыслящая Россия не забудет тихого подвига хозяйки Волошинского Дома. Со святыми упокой….Лилия и Марк Поповские.
С 20.15 до 22-х вечера провел в квартире Андрея Дмитриевича Сахарова и его жены (ул.Чкалова, дом 48б, кв.68)
Прославленная кухня Сахаровых, где перебывали за последние годы и американские конгрессмены, и арабские террористы, не говоря уже о журналистах всего мира и диссидентах со всей страны, на два часа приютила и меня. Когда я пришел (свидание было назначено заранее после того, как А.Д. и его жена прочитали мою «Управляемую науку»), семья на кухне слушала передачу об обмене Володи Буковского на Корвалана. Мы слушали некоторое время молча, но после того, как диктор сообщил, что до самого отлета Володю держали в наручниках, А.Д. грустно покачал головой и то ли сказал, то ли спросил сам себя: «А без наручников он сломал бы, наверное, самолет…»
Очень деловито и серьезно, без лишних эмоций, А.Д. сказал, что книгу мою прочитал он с интересом, материал в ней создан большой, значительный, и у автора есть вполне достоверная концепция, с которой он, Сахаров, совершенно согласен. Жена его Елена Георгиевна, крупная красивая дама с решительными манерами и столь же решительными оценками по каждому затронутому вопросу, книгу тоже одобрила и несколько раз повторила, что американцы и англичане книгу, конечно же, издадут, но сначала ее следует напечатать по-русски. «Скажи Володе, чтобы он напечатал», — сказала она мужу за чаем так просто, как будто Владимир Максимов не живет в Париже, и нас не разделяет железный занавес и железная гвардия КГБ. Потом обсуждали детали книги. Я чувствовал себя поначалу стесненно. Сказал Е.Г.: «Вот, вломился к Вам незваным» — «А у нас все незваные», — откликнулась она, давая понять, что дом у них особенный.
В целом А.Д. сказал, что поправок у него почти нет (Е.Г. просила вычеркнуть чл.-корр. АН СССР Окуня из списка «полезных евреев»). Ряд сцен и подробностей Сахаровы проверили у своих знакомых и родственников (ситуацию в ин-те Барояна, про Оксман и Далина, про Лапина) Понравилось Сахаровым и описание того городка, где А.Д. провел несколько лет (он «высчитал», кто мне об этом рассказал), понравились и две последние главы. Сахаров сказал, между прочим, что хотя он не дошел до христианства, но они с женой любят заходить в церковь (Е.Г. скорее пантеистка — христианство ее как некая избранническая вера отталкивает именно избранничеством)
Я попросил А.Д. написать предисловие к книге. Он сразу согласился, но добавил, что пишет медленно, трудно, ему придется снова перечитать всю книгу. Решили, что предисловие он напишет после Нового года.
Сахаров в беседе очень деликатен, неохотно высказывается по теоретическим и принципиальным вопросам, неохотно дает советы. Может быть, он боится, что авторитет его будет давить на точку зрения собеседника. Он так и не ответил, что он думает о моем предстоящем выезде из страны (Е.Г., имея в виду, очевидно, диссидентскую интеллигенцию, заявила, что «ехать надо всем», что учить и воспитывать тут в России некого и незачем — бесполезно). Когда заговорили о национальном русском характере, я напомнил, как поносил меня И.Хохлушкин за мою концепцию преемственности русской и советской истории на базе неизменного русского национального характера. Е.Г. произнесла в ответ пылкий монолог о том, как она ненавидит русский характер, в котором причина всех бед нынешней и прошлой России. Воздала хвалу Кюстину и с гордостью сказала, что в ней нет ни капли русской крови (она полуармянка, полуеврейка). А.Д. возражал, но не очень уверенно. Хотя солженицынская концепция ему чужда, он полагает, что судьба России является слагаемым характера народа и характера Советской власти. Выяснилось, что сам А.Д. — не совсем чистый русак — в нем есть и мордовская, и польская, и еще какая-то кровь. Скуластое лицо его с тяжелыми «мордовскими» веками действительно делает его похожим на тех дядек, которых нередко видишь в районе Верхней Волги.
Постепенно наш разговор приобретал более раскованный, интересный для всех характер. А.Д. рассказал несколько эпизодов, которые Е.Г. советовала включить в книгу.
Академик Илья Франк, подписавший письмо против академика Сахарова, вскоре затем выступал перед научной молодежью. «Как Вы объясните свое поведение?» — спросили его из зала. «Позвольте не отвечать на Ваш вопрос», — ответил академик, — «Должен признать, однако, что моя подпись под письмом против Сахарова не относится к самым достойным поступкам моей жизни»
Другой эпизод. Нынешний президент АН Александров первое письмо против Сахарова не подписал (сентябрь 1973 г.). Зная, что ему предложат это сделать, попросил жену ответить по телефону, что у него запой («Есть такая демократическая болезнь», — слабо улыбнувшись, прокомментировал А.Д.) и так отсиделся. Но когда перед ним открылась перспектива президентства — не выдержал и второе письмо подписал.
А.Д. сказал, что Н.Г.Басова западные коллеги зовут «улыбающейся акулой». «Басов — вполне квалифицированный научный работник, — сказал Сахаров, — но он ли изобрел лазер или два человека, которым «сунули» премию С.Н.Вавилова — неизвестно»
Я предложил А.Д. написать его биографию. Не успел я договорить, как Е.Г. закричала: «Я — за!» Но А.Д. сказал, что едва ли сможет на это согласиться. Все, что можно было сказать по этому поводу, он уже сказал в своей книге, изданной на Западе (книгу эту в издании Чалидзе — «Хроника» — он принес и дал мне прочитать). Я попытался объяснить, чем художественная биография отличается от автобиографии (привлечение большого числа свидетелей, родственников, друзей, сотрудников, авторская концепция и т.д.). Разницу он понял, но сказал, что различие это только еще более отталкивает его от идеи литературной биографии. При этом произнес многозначительную фразу: «Ваши герои — медики и биологи прозрачнее стекла по сравнению со мной. У меня очень противоречивая жизнь». Мне показалось, что в этих словах отразилась сахаровская непримиримость к своему прошлому, когда он делал бомбы. Во время этого вполне дружелюбного разговора Е.Г. несколько раз пыталась убедить мужа, что он не должен отказываться от моих услуг, и тут, единственный раз за весь вечер, он неожиданно твердо ответил, что в этом вопросе последнее слово остается за ним. Последний эпизод показателен: Е.Г. командует «Андрюшкой» по пустякам как ей хочется, и он охотно исполняет все ее домашние приказы. Но в делах принципиальных, имеющих отношение к его общественной функции, командовать этим большим ребенком, очевидно, не удается.
Пили чай за бедно и просто сервированным столом. Е.Г. рассказывала, что они со своей большой семьей (семь человек) ради безопасности не разделяются, а живут вместе, хотя квартирка из двух комнат крайне тесна для них, да и на даче тесновато (Сахаров сказал, что хулиганы уже кричали ему, что убьют его, и он будет валяться на помойке). На даче в Жуковке жить безопаснее, т.к. рядом дачи Кириленко, сына Брежнева, Келдыша и т.д. В таком месте «хулиганы» едва ли решатся устраивать провокации.
Обаяние Сахарова в почти недостоверной его простоте. Может показаться, что подчас он просто замкнут, он не участвует в разговоре. Но это только естественная манера не говорить тогда, когда не хочешь навязывать людям свое мнение. Седые волосы на затылке у него грубо подрублены ножницами, явно домашней стрижки. Одежда тоже до крайности проста — спортивные брюки, заношенная с распахнутым воротом рубашка и сандалеты. Никакой деловитости, никакого самомнения. Люди, очевидно, одолевают хозяев этого дома так, что когда в 10 вечера я собрался уходить, никто меня не удерживал. Похоже, что хозяевам не так-то часто удается остаться одним. Запомнилась еще одна деталь: Е.Г. строго поддерживает достоинство мужа. Когда я сказал, что, по мнению моего коллеги Пинского, Володя Буковский — единственный в России римский характер, она, многозначительно взглянув на А.Д., заметила: «Не единственный!»
В Андрее Дмитриевиче есть что-то от юродивых старой Руси. Людей власти, всю жизнь рвущихся к пирогу, должен поражать человек, который с вершин такого материального благополучия ради каких-то пустых идей упал до столь мизерного (с их точки зрения) положения. Равнодушие к себе, к своей внешности, к своим интересам, жажда помочь чужим при собственной неустроенности — восточный вариант общественного протеста. На Западе в этом роде было мало деятелей (Л.Торо?), Восток же знает множество больших и малых Ганди. На Востоке из-за всесилия власти протест автоматически означает для протестующего потерю кормушки. Протестовать на Востоке может только юродивый, тот, кто решительно ничем земным не дорожит лично для себя.
Свободное копирование
