В этом же году Москву посетил президент берлинской полиции вместе с двумя берлинскими профессорами гражданского и уголовного права, между прочим, у них было разрешение и для осмотра тюрем, которыми они очень интересовались. В течение двух дней они, со свойственной немцам аккуратностью и любознательностью, осмотрели Бутырскую тюрьму и тюремную больницу. Когда они уезжали, я просил их прислать краткое откровенное описание того впечатления, которое они вынесли от осмотра наших тюрем. Они любезно это исполнили, прислав на имя тюремного инспектора следующее изложение на немецком языке, переведенное, по моему поручению, на русский язык:
"Я тем охотнее исполняю желание тюремной администрации изложить письменно и сообщить ей наши впечатления при осмотре тюрьмы, что, благодаря стараниям и обстоятельному руководству администрации, мы получили по возможности точную и, сравнительно с краткостью времени, бывшего в нашем распоряжении, полную картину устройства тюрьмы.
Самые постройки хороши, светлы, просторны и совсем не страдают обычным в тюрьмах дурным запахом. В высшей степени удивительно, что главное здание, построенное еще во времена императрицы Екатерины II, до сих пор еще соответствует потребностям, хотя, конечно, и не новейшим. Этот факт доказывает, что еще в те времена благородные и гуманные убеждения старались смягчить и сделать более человечной тяжелую участь всех тех несчастных и заброшенных.
Коридоры и лестницы отдельных зданий сплошь широки, а в новых частях даже расточительно широки, высоки, светлы и согреваются водяным отоплением. Благодаря таким размерам, во всяком случае, достигается то, что в зданиях везде господствует хороший воздух. Странным кажется немецкому глазу то обстоятельство, что в старых частях здания коридоры часто уставлены мебелью (скамьями, шкафами), а часто также и сырыми материалами. На мой взгляд, это потому непрактично, что, во-первых, вследствие этого страдает обозримость, так как за мебелью легко могут скрываться заключенные, а, во-вторых, в особых случаях, как например во время пожара, эти предметы могут препятствовать к немедленному очищению тюрьмы. Кроме того, и во время возмущения, которое всегда является возможным, первым условием для успешной борьбы с ним является, по моему мнению, обозримость коридоров.
Отдельные камеры — очень велики и просторны. Широкие и высокие окна дают много воздуха и света: величина камеры, во всяком случае, предоставляет каждому заключенному достаточно простора для движения. Находящийся в каждой камере клозет действует гигиенично и без запаха.
Мебели везде очень много. Кровати практичны, так как они кажутся эластичными. На ней подушка и шерстяное одеяло. Подножьем для кровати служит открываемый ящик, в котором заключенные могут сохранять часть своих вещей. По-моему, очень гуманно, что пользование кроватью разрешается и днем, что в Пруссии разрешается только в случае болезни или специального разрешения. Стол, скамейка и находящаяся над ними лампа — хорошего и правильного размера, точно так же и стенная доска и полки, на которых лежат или висят посуда и прочие предметы употребления.
Кухня велика и просторна. Все принадлежности сохраняются в большой чистоте. Вызывает удивление и доказывает большую заботливость существование второй кухни для всех тех, кому тюремная пища вредна или кто пользуется правом иметь собственную еду.
Во всех зданиях находятся ванны и души, причем я обратил мое особое внимание на то, что ванны очень хорошие. Там, где работают совместно, находится общая умывальня, рядом с ней ряд клозетов. Все эти помещения велики и светлы.
За каждым отделением тюрьмы находится двор, окруженный забором, который достаточно велик для прогулок заключенных, так как последним ежедневно разрешается получасовая прогулка.
Обращение с заключенными мне кажется отличным. Прежде всего я обратил внимание на то, что общительный характер русского народа принимается настолько во внимание, что совместное заключение является правилом, а заключение в одиночку встречается редко. Возможность разговаривать с товарищами несомненно облегчает тяжелое положение заключенного. С другой стороны, опять-таки, не следует упускать из виду опасности такого совместного пребывания, выражающейся в возможности устройства побега или возмущения. Кроме того, на почве такого совместного пребывания легко могут возникнуть и половые извращения.
Наблюдение за заключенными производится таким большим числом служащих, что возможно, что эти опасности и парализуются. Во-вторых, в высокой степени благодетельными являются для заключенных работы, причем, очевидно, обращается внимание на индивидуальные наклонности и прежние занятия каждого, чем достигается большое разнообразие в занятиях. В-третьих, заключенных очень хорошо кормят, даже лучше, чем это бы следовало. Например, они три раза в неделю получают мясо, что, по нашим постановлениям, слишком много и даже не безопасно, так как заключенные очень часто в тюрьме едят лучше, чем они привыкли к этому на воле, и у них могут возникать потребности, которых они не смогут удовлетворить по получении свободы. В-четвертых, заключенному разрешается пользоваться частью своего заработка на предметы известной роскоши (чай, сахар, папиросы и т. п.). В-пятых, я считаю очень гуманным и человеколюбивым, что им разрешается читать и писать, а также курить во время прогулок. Наконец, забота о заключенных, которая проявлялась при нас во многих крупных и мелких вещах, особенно ярко еще выразилась в том, что неграмотным и лицам, не владеющим русским языком, дается школьное образование. Не требует особого подчеркивания, ввиду набожного и церковного характера русского народа, то обстоятельство, что церковная служба совершается как для лиц христианских вероисповеданий, так и для евреев.
Служащие, насколько это, по крайней мере, было доступно нашему наблюдению, обращаются с заключенными гуманно и даже по-отечески. Дисциплина кажется хорошей и добровольной, а не вынужденной и поддерживаемой частыми дисциплинарными наказаниями. Что касается служащих, то обращает на себя внимание чересчур большой их штат, содержание которого должно сильно отражаться на бюджете. Это большое число служащих объясняется, вероятно, неудобством наблюдения за заключенными в более старых частях здания. Однако и в более новых частях, где с известных центральных пунктов обозревается все, наблюдается также излишек их. Но об этом я, вследствие краткости времени, окончательно судить не могу.
Очень хорошее впечатление, наконец, производит больница, построенная в виде павильона, расположенная среди зелени и приятно отличающаяся своими простыми симпатичными формами от строгих очертаний тюремных зданий. Но при подобном роде строения у меня возникают опасения, что все части сделаны из дерева, а потому в случае пожара легко могут возникать паника или возмущение. Кроме того, и спасение тяжелобольных является затруднительным. Операционная зала светла и просторна, но я сомневаюсь, соответствуют ли потребностям приспособления для стока воды. Сооружения для освещения нет, так что ночные операции, которые все-таки возможны, исключаются. В этом отношении удовлетворять потребностям могло бы только электричество, так как газ, в соединении с испарениями хлороформа и эфира, создает ядовитые газы. Напротив операционного зала находим вполне соответствующее требованиям помещение для стерилизации и дезинфекции. Кроме того, существуют аптека и комната для хранения инструментов. Деление павильонов соответственно различным родам болезней (заразных и простых) кажется строго проведенным. Обращение с больными, очевидно, очень хорошее. Число врачей и прислужников соответствующее.
В общем московское тюремное дело производит впечатление, что в нем господствуют гуманные соображения и, насколько позволяют род строения и пространство, оно устроено в соответствии с новейшими требованиями. А главным образом, здесь во всех отношениях стремятся к достижению второй цели наказания, связанного с лишением свободы, а именно к исправлению заключенных.
Свободное копирование
