25 сентября ушел Шварц, и на место министра народного просвещения назначен был директор лицея цесаревича Николая Кассо. Я хорошо знал Кассо, так как, будучи попечителем лицея, за незамещением должности генерал-губернатора, мне приходилось иметь с ним дело. Это был умный и очень образованный человек, чрезвычайно скромный. Уроженец Бессарабской губернии, он, по окончании университета, пробыл два года в Берлине, изучая римское право, после чего был назначен доцентом в Дерптский университет, затем переведен был в Харьков на кафедру русского гражданского права, с назначением директором лицея. Это был честнейший и благороднейший человек, прямой, весьма консервативных взглядов и твердого характера, но не упрямый, каким был Шварц, кроме того, это был человек и доброжелательный. В Думе, если можно так выразиться, он пришелся не ко двору, так как держался очень самостоятельно — левые его не поддерживали, так как он был не ихнего лагеря, а правые — так как держался он от них в стороне, не подыгрывался к ним.
25 сентября в Петербурге на аэродроме произошел глубоко трагический случай. В этот день происходили полеты лучших военных пилотов. Среди них первое место занимали капитан Мациевич и поручик Руднев. Мациевич окончил Технологический институт, затем поступил во флот, блестяще окончил Морскую академию, прошел курс воздухоплавания в Париже и вернулся в Петербург со званием пилота. Никто, никогда не летал с такой уверенностью как Мациевич. Всегда очень сдержанный, он был скромным, искусным механиком и великолепным воздухоплавателем; никто с ним сравниться не мог. Но по убеждениям это был социалист-революционер и, по сведениям Департамента полиции, состоял в партии, будучи видным ее членом. В этот день на аэродром приехал Столыпин. Мациевич его встретил и спросил его, улыбаясь и глядя ему прямо в глаза, как описывает это Курлов в своих воспоминаниях, решится ли он совершить с ним полет. Столыпин, хотя и был предупрежден директором Департамента полиции, что Мациевич эсер, но, по свойственному ему характеру идти навстречу опасности, он согласился. Описав одну дугу, Мациевич спросил Столыпина, не желает ли он продолжать полет. "Мне стоило больших трудов, — сказал Столыпин, рассказывая этот эпизод, — остаться спокойным, но я ответил, что больная рука моя не дозволяет дальнейших полетов". Мациевич благополучно спустился.
Спустя некоторое время после полета поручика Руднева, вдруг, неожиданно для всех, Мациевич, всегда спокойный и не гонявшийся за призами, объявил судьям о своем желании оспорить у поручика Руднева рекорд на высоту. Все были этим удивлены, но отнеслись к этому с большим интересом, в нем все были более чем уверены.
Мациевич сел в свой аппарат, сразу взял высоту, и вдруг, на высоте 600 м, произошло что-то непонятное — он упал из аппарата и камнем полетел вниз, за ним летела серая масса аэроплана. Все замерли, побежали к месту падения, где лежал окровавленный разбитый труп. Был ли это несчастный случай, что неправдоподобно — слишком Мациевич был искусный механик, строго обдумывавший каждый поворот руля, или же это было наказание за то, что видный член Партии социалистов-революционеров не воспользовался удобным случаем погубить Председателя Совета Министров, — это навсегда останется тайной погибшего.
Покойному было всего 34 года, после него остались вдова и сын. На четвертый день его хоронили, я в это время был в Петербурге. Отпевали его в церкви морского ведомства св. Спиридония, хоронили в Александро-Невской лавре.
Я встретил процессию на Невском; колоссальная толпа шла за гробом, весь Невский был запружен, всякое движение прекратилось. Гроб утопал в зелени и цветах, ехало еще несколько колесниц с венками. Среди венков были венки от П. А. Столыпина и от великого князя Александра Михайловича, от последнего с надписью: "Моему верному помощнику".
На кладбище произнесены были речи. Н. А. Морозов-шлиссельбуржец, отбывший 20-летнее заключение, произнес стихи:
В лазури голубой заоблачной страны,
Над бедною землей твой сильный дух летел,
И вверх направил ты полет аэроплана,
И гордой высоты ты новой жертвой пал.
Мы видели не раз в воздушном океане,
Как проносился ты, с рукою на руле,
Как исчезал в сгустившемся тумане,
И чужд казался ты оставленной земле.
А для тебя — вверху раскрывшейся и странной
Казалася земля в далекой глубине.
Искал ты для людей страны обетованной
Средь дальних облаков, в безбрежной вышине,
И с этой вышины, бесстрашной и свободной,
Грядущих лучших дней ты видишь красоту.
И не забудем мы пример твой благородный,
И будем, как и ты, стремиться в высоту.
Свободное копирование
