1909 год - 61

Во врачебном управлении я обратил особенное внимание на дела о разрешении аптек и об освидетельствовании умалишенных на предмет наложения на них опеки. Дела об аптеках меня тревожили, так как, как я говорил выше, при разрешении их требовалось особенное беспристрастие и осторожность. Я успокоился только тогда, когда Устинов взял эти все дела на себя.

Освидетельствование умалишенных происходило по четвергам в особом присутствии врачебного управления, состав коего былпредусмотрен в законе. Помимо врачей в него входили судебные власти в лице председателя суда и прокурора, предводителя дворянства в случае освидетельствования дворян, представителя сиротского суда и др. Освидетельствование происходило в зале заседания губернского правления, куда привозили больных, и только в случае невозможности по состоянию здоровья привезти больного все присутствие отправлялось на квартиру больного или в ту больницу, в которой он находился.

В первый же год моего губернаторства меня поразила та рутина, граничащая с небрежностью, которой придерживалось врачебное управление в этом деле. Заседания особого присутствия происходили не регулярно, а по мере накапливания дел, а если предстояли поездки на квартиру больного или в больницу, то выжидали удобного времени, чтоб не ездить из-за одного больного в больницу, а ждать, когда их будет несколько, и т. д. Кроме того, формально относились и к запросам историй болезни, не торопили присылки их, почему освидетельствование откладывалось и т. д.

Для упорядочения этого дела и чтоб не было залежей, заседания особого присутствия были назначены мной раз навсегда по четвергам, причем врачебному управлению вменено было в обязанность, чтобы все без исключения дела, поступившие до заседания в течение последней недели, были поставлены на повестку, не исключая и поездок. Последнее представляло иногда большие неудобства, так как в один и тот же день приходилось иногда бывать в противоположных концах города, например на Канатчиковой даче и в Петровском парке или в Преображенской больнице, но я все же твердо держался этого порядка, и так как я всегда, когда не был в отсутствии, сам ездил с присутствием, не стесняясь временем (при дальних поездках освидетельствования затягивались иногда до 8 часов вечера), то на меня не могли претендовать, тем более что поездки эти, заведенные мной, производились первые годы в двух ландо, которые я специально нанимал для этой цели, а когда появились автомобили, то на двух автомобилях, таким образом, члены присутствия материально не терпели никаких убытков.

Один раз поездка присутствия на Канатчикову дачу и оттуда в Преображенскую больницу была совершена не без оригинальности. Это было, кажется, в 1908 г., когда заведены были автобусы для перевозки арестантов. Таких автобусов для московских мест заключения было два, один вмещал 20 человек арестантов, другой — 10. Каждый из них представлял собой деревянный ящик, обитый снаружи железом, с решетчатым окном на потолке, входная дверь была со стороны шофера. Внутри были устроены сиденья, как в трамвае, с полками для вещей. Когда эти автобусы были готовы, то чтобы испытать их, я предложил Особому присутствию вместе со мной совершить в них предстоящую поездку по больницам. Это было зимой, и несмотря на глубокий снег за городом, автобусы выдержали испытание отлично. Не могу сказать, чтоб это доставило удовольствие всем членам присутствия, некоторые были немного шокированы, но так как я сам был среди них, то они старались faire bonne mine au mauvais jeu {Делать хорошую мину при плохой игре (фр.)}. Я никак не предполагал тогда, что чрез 12 лет после этого я опять в этом же автобусе буду вторично ехать, но уже не как губернатор, а как заключенный, перевозимый из ВЧК в Бутырскую тюрьму, арестованный по обвинению в том, что занимал пост губернатора.

Освидетельствования умалишенных производились по ходатайствам родственников, на предмет наложения опеки, но они не всегда достигали цели. Иногда действительно больной признавался здоровым и в опеке отказывалось, и наоборот. Происходило это вследствие того, что вопросы, предлагавшиеся больному, как: "Имя? Отчество? Фамилия? Есть ли родственники? Имеет ли он капитал?" и т. п., часто не достигали цели, так как бывали случаи, что больной психически, и даже в острой форме, отвечал гладко и правильно на все предлагаемые ему вопросы, почему Сенат, получив такой бланк со здравыми ответами, признавал больного здоровым и отказывал в опеке. Другой, здоровый, наоборот, так иногда терялся в необычной торжественной обстановке губернского правления, что отвечал невпопад и его признавали больным. Хотя особое присутствие и приглашало всегда совещательного члена управления по душевным и нервным болезням, но надо было много внимания с его стороны и наблюдательности, чтоб составить себе понятие о психическом состоянии больного, тем более, что истории болезней в больницах не всегда составлялись с должным вниманием.

Я всегда чувствовал большое волнение при освидетельствовании умалишенных, так как сознавал ту огромную нравственную ответственность, лежавшую на мне как председателе присутствия. За годы моего губернаторства я перебывал во всех больницах, как частных, так и городских, посещая и буйные, и спокойные отделения. Некоторые больные производили потрясающее впечатление, от которого с трудом можно было отделаться. Так, я помню одного больного, который целыми днями с напряжением тянул веревку, которая была привязана к окну, воображая, что он держит солнце. Он ни с кем не говорил, не отвечал на вопросы, как только начинало чуть-чуть рассветать, он вскакивал с кровати и бежал к окну, хватаясь за веревку, оставлял он ее только тогда, когда наступали сумерки. Его изможденное лицо выражало одновременно и гордость, и неимоверные страдания.

Особое присутствие, в случае признания больного сумасшедшим или безумным, не налагая опеки над ним и над его имуществом, должно было представить все дело на благоусмотрение Сената и до получения указа Сената, принимало только законные меры к призрению страждущего и к охранению его имения. По самому свойству дел о душевнобольных, разрешение их обыкновенно требовало продолжительного времени. Между тем с того момента, как особое присутствие признавало кого-либо сумасшедшим, приостанавливалась его гражданская дееспособность. Доверенности его теряли свое действие. Кредитные учреждения отказывали даже жене больного в выдаче принадлежавших ему не только капиталов, но и процентов, а казначейство — пенсии. Такое положение, вызываемое самим законом, ставило нередко целый ряд людей в безвыходное положение. Семья, еще накануне жившая на средства мужа и отца, оказывалась обездоленной. Наконец, и сам больной мог остаться без должной помощи и призрения, ибо его капитал оказывался временно арестованным. Мне очень часто приходилось выслушивать заявления и просьбы от членов семейств душевнобольных, впадавших действительно в безвыходное бедственное положение. Это положение усугублялось тем, что Сенат не торопился рассматривать представления особого присутствия, и бывали случаи, что ответ получался чрез полгода, а иногда и позже. Торопить Сенат я по закону права не имел, тогда я решил, в случае не получения ответа из Сената в течение двух недель, писать полуофициальное письмо первоприсутствовавшему в Судебном департаменте Сената, в то время сенатору Вешнякову, прося его любезности не отказать обратить внимание на рапорт Особого присутствия губернского правления от такого-то числа и за таким-то номером, и ускорить его рассмотрение. К моему большому удовлетворению, это возымело действие, и сенатор Вешняков всегда к моим письмам относился с большим вниманием, особенно первое время. Но на следующий год я заметил, что Сенат опять стал задерживать ответы. Вскоре причина выяснилась — мой брат, будучи как-то в Петербурге по делам службы, встретился случайно с Вешняковым, который, узнав, что я его брат, высказал ему претензию по моему адресу, что я, часто бывая в Петербурге, ни разу у него не был, а между тем постоянно к нему обращаюсь с просьбами по делам, и он их всегда исполнял, а раз я его игнорирую, то он мои просьбы исполнять не будет. Меня очень удивила такая логика, как будто я обращался к нему лично для себя.

Кроме этой меры для облегчения поставленных в бедственное положение семейств душевнобольных, я, считая, что власть, в силу своей священной обязанности оказывать каждому посильную помощь в нужде, не может относиться равнодушно к столь тягостному положению ни в чем не повинных людей, и имея в виду, что глава семьи обязан был по закону выдавать содержание детям своим и жене, я брал на свою ответственность выдачу лицам, близким к душевнобольному, обыкновенно его жене, частей капиталов больного, хранившихся в кредитных учреждениях, пенсий из казначейств и других средств. Действуя таким образом, я, конечно, сознавал, что совершаю превышение власти и могу ответствовать по гражданским искам, но другого выхода не было.