11 февраля в Думе и рассматривался запрос по делу Азефа. Все депутаты были на своих местах, ложа министров была переполнена, места для публики также. В великокняжеской ложе присутствовали царь Фердинанд Болгарский и великий князь Николай Михайлович. В защиту запроса социал-демократов выступили социал-демократ Покровский, а затем и Булат, привезший, как говорили, из Парижа очень "важные" документы, разоблачавшие террористическую деятельность Азефа. Эти "важные документы" оказались двумя письмами, из коих одно было даже не подлинное, оба письма были наполнены голословными бездоказательными данными об участии Азефа в террористических актах.
После ряда ораторов выступил депутат Пергамент и сказал речь прекрасную по форме, но полную одних общих фраз, ядовито нападая на министра внутренних дел Столыпина. Последний по свойству своего характера не мог, конечно, оставить эти нападки без возражения и выступил с обычной своей прямотой. [...]
После Столыпина выступал еще ряд ораторов, так что и весь последующий день Дума посвятила вопросу об Азефе, вернее, прениям по поводу речи Столыпина, давшей для этих прений большой материал. Азефа, собственно говоря, забыли, а выступавшие депутаты главным образом останавливались на сообщении Столыпина об участии Милюкова, Набокова и князя Павла Долгорукова в Парижской конференции социалистов-революционеров и об их стараниях помешать удачной реализации и русского займа за границей.
Маклаков среди всех ораторов выделился своей блестящей речью, он выступил с критикой многих мест речи министра, говоря, что она представляет большой материал для характеристики постановки дела в Департаменте полиции и для критического анализа вопроса об Азефе. Но и он не опроверг данных, представленных Столыпиным в доказательство неучастия Азефа в террористических актах. В результате большинством голосов Дума приняла формулу перехода к очередным делам группы умеренно-правых, националистов и октябристов с выражением доверия правительству и одобрения всех мер борьбы правительства с террором. Это было большой победой Столыпина.
27 апреля опубликован был обвинительный акт, предъявленный Лопухину. Этот обвинительный акт начинался с описания возникновения и развития социал-революционной организации, затем указывалось на отношение Азефа к полиции и подробно перечислялись услуги, оказанные им делу розыска за последние 8 лет, причем особенно крупные его заслуги, согласно обвинительного акта, совпадали как раз с тем временем, когда директором Департамента полиции был Лопухин. После этого обвинительный акт коснулся начала вкравшихся подозрений в среде социал-революционной партии против Азефа и предъявленных ему вследствие сего обвинений и, наконец, суда партии над Азефом.
Суд этот состоялся в конце октября месяца 1908 г. Объяснения, представленные Бакаем и Бурцевым, признаны были неубедительными, и тогда Бурцев, потребовав сохранения тайны, неожиданно заявил, что он виделся с бывшим директором Департамента полиции Лопухиным, который категорически удостоверил, что за время его службы в Департаменте инженер Азеф все время оказывал услуги розыскным органам Министерства внутренних дел. После такого заявления трибунал потребовал от Бурцева, чтобы он принял все меры к явке Лопухина на суд с представлением прямых доказательств, а если бы Лопухин не пожелал явиться в суд, то потребовать от него письменного показания и доказательств. Расходы на поездку Лопухина за границу Партия социалистов-революционеров приняла на себя.
Когда все это стало известно Азефу, он в первых числах ноября 1908 г. приехал в С.-Петербург к начальнику местного охранного отделения генерал-майору Герасимову, которому за последние три года он, Азеф, доставлял все сведения, и, сообщив все вышеизложенное, просил совета, как выйти из этого тяжелого положения, которое создал ему в партии Лопухин. Герасимов этому не поверил, не допуская мысли, чтобы Лопухин мог иметь какое-либо общение с революционерами, и посоветовал Азефу лично повидать Лопухина и убедиться в лживости заявления Бурцева. Исполняя этот совет, Азеф 11 ноября 1908 г. был у Лопухина, после чего, вернувшись, рассказал Герасимову, что хотя Лопухин отрицал факт разговора своего с Бурцевым о нем, Азефе, но из дальнейшей беседы он, Азеф, не вынес твердого убеждения, как поступит Лопухин, если Центральный Комитет Партии социалистов-революционеров или партийный суд станут добиваться от него устного или письменного показания.
Уклончивое поведение Лопухина поколебало к нему доверие и у Герасимова, который решил по делу Азефа лично переговорить с Лопухиным и вручить ему письмо последнего. В письме этом Азеф, выражая свое удовольствие, что Лопухин не выдал его Бурцеву и такого разговора с ним не вел, предупреждает, однако, Лопухина, что "революционеры будут всячески добиваться допросить его лично, и избежать этого допроса невозможно, а потому лучше прямо рассказать так, как было в действительности, то есть что он, Лопухин, никакого разговора с Бурцевым о нем, Азефе, не вел, и ни на какие дальнейшие вопросы не отвечать, ссылаясь на то, что не может же он как бывший директор Департамента полиции рассказывать обо всем, что при нем было". Далее в письме этом Азеф советует Лопухину "твердо держаться занятой позиции и не отступать с нее даже в случае очной ставки с Бурцевым. Тогда, конечно, поверят ему, Лопухину, а не Бурцеву, и дело кончится благополучно". Заканчивалось письмо просьбами Азефа "спасти его от смерти физической, а его семью — от смерти нравственной" и напоминанием того, что он, Азеф, спас однажды его, Лопухина, когда расстроил заговор революционеров на его жизнь, хотевших отомстить ему за арест Гершуни в 1903 г.
21 ноября 1908 г. Герасимов был у Лопухина, но письма этого, однако, ему не передал, так как из личной беседы с ним вынес убеждение в возможности предательства с его стороны и не хотел давать ему в руки новой и несомненной против Азефа улики. В этой беседе своей с Герасимовым Лопухин, не отрицая факта своего свидания с Бурцевым за границей по делам редакции "Былого", отрицал, однако, ссылку на него Бурцева и утверждал, что никакого разговора с ним об Азефе не вел, что на суд революционеров он, без сомнения, не пойдет, но если ему приставят браунинг, он, конечно, должен будет сказать правду. Ни напоминание генерала Герасимова о долге присяги, ни указание на значение этой тайны для государственной безопасности на Лопухина не подействовали, и он, видимо желая прекратить этот неприятный для него разговор, дал понять своему собеседнику, что он занят, после чего Герасимов перестал убеждать Лопухина, но уходя, намекнул ему, однако, что какова бы ни была в будущем его роль в этом деле, она будет обнаружена и тайною не покроется.
В тот же день, 21 ноября 1908 г., Лопухин написал три одинаковых по содержанию письма: одно — на имя Председателя Совета Министров гофмейстера Столыпина, другое — на имя бывшего тогда товарищем министра внутренних дел сенатора Макарова и третье — на имя директора Департамента полиции Трусевича. Назвав, прежде всего, в письмах этих Явно Азефа агентом Департамента полиции в то время, когда сам он был директором этого Департамента, Лопухин описывает затем подробно посещения его Азефом и Герасимовым, их просьбы не открывать роли Азефа судилищу революционеров, и усматривая в сопоставлении цели этих посещений с намеком генерала Герасимова об его будущей осведомленности в этом деле прямую, направленную против него, Лопухина, угрозу, просит оградить его "от назойливости и нарушающих его покой, а может быть и угрожающих его безопасности действий агентов политического розыска".
Затем в обвинительном акте приведено было письмо Азефа к Герасимову, в котором он писал, как его окончательно разоблачили на суде партии и как он тогда, пользуясь перерывом, скрылся. Далее шли показания ротмистра Андреева, которого Департамент полиции командировал в Париж со специальным поручением выяснить роль Лопухина в деле Азефа, после чего, когда уже не оставалось никакого сомнения, что Лопухин вступил в непосредственные сношения с членами социал-революционной [партии] и изобличил перед ними Азефа, против него возбуждено было уголовное преследование с привлечением его в качестве обвиняемого, в квартире же его произведен обыск, во время которого Лопухин представил одно полученное им от Бурцева письмо, в котором тот благодарил его от всего сердца и просил не сердиться за то, что случайную беседу их он, Бурцев, передал третьему лицу, чего нельзя было избегнуть в его положении.
Свободное копирование
