3
Каковы же те "события", "нравы" и "лица", о коих мы узнаем из книги? Какова та "живая литература фактов", которая содержится на ее страницах?
Повествовательное пространство "Рассказов бабушки..." весьма обширно. Его населяют люди, жившие во времена Петра I и Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II; {Примечания Д. Д. Благово продлевают "хронологию" книги до 1879 г.} здесь встречаются современники Пушкина, Грибоедова, декабристов, персонажи, с которых могли бы писать и, конечно же, писали свои типы крупнейшие русские писатели XVIII--XIX вв. {Книга является великолепным источником исторического и бытового комментария к "Войне и миру" Л. Н. Толстого. Словно с ее страниц перешли в роман Н. Д. Офросимова (у Толстого Марья Дмитриевна Ахросимова), Ф. В. Ростопчин, масон О. А. Поздеев (у Толстого -- И. А. Баздеев), М. А. Четвертинская, французская актриса m-lle Жорж и модистка m-me Обер-Шальме и т. д. и т. д. В свою очередь роман Толстого поясняет некоторые эпизоды "Рассказов бабушки...". Такова толстовская интерпретация метаний Ф. В. Ростопчина во время узлового момента в истории Отечественной войны 1812 г. -- оставления Москвы. Таковы же толстовские страницы, посвященные трагической судьбе "купеческого сына Верещагина", "говорят, невиновного" (с. 302).}
Эту выразительную галерею открывает портрет Евпраксии Васильевны, бабушки рассказчицы. Генеральша, "большая барыня", по тогдашнему выражению, она живо напоминает нам бар типа пушкинского Кирилы Петровича Троекурова с широтой его натуры и тароватостью, с его великодушием и великовельможным своенравием, чтобы не сказать самодурством. Вспомнить хотя бы сцену званого обеда в честь графини Шуваловой, ту совершенно "троекуровскую" шутку, которую она устроила с попадьей (с. 5--6). А вот совсем "грибоедовская" ситуация: расположение могущественного временщика при Павле I П. X. Обольянинова можно было снискать ласковым отношением к "собачкам" его супруги: "Ежели кто приласкает которую-нибудь из собак или похвалит, то хозяйка готова того человека расцеловать, так ей этим можно было удружить; а собаку согнать с колен, ежели ей вздумается к гостю вскочить, -- значило хозяйку разобидеть донельзя: хочешь не хочешь держи, а ежели и укусит -- молчи, а то Обольянинова тотчас надуется". "Словом сказать, -- подытоживает бабушка, -- у Обольяниновых в доме хозяева были не они сами, а их собаки; все им угождало, все их ласкали, и хозяйка все это внимание принимала на свой счет" (с. 92--93). Под стать Татищевой и Обольяниновой и Настасья Дмитриевна Офросимова (вспомним ее изображение у Грибоедова и Л. Толстого), "старуха пресамонравная и пресумасбродная": "Бывало, сидит она в собрании, и боже избави, если какой-нибудь молодой человек и барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся: "Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия?" -- "Такой-то". -- "Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь; видишь, сиди! старуха, ну, и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы и повежливее был". И так при всех ошельмует, что от стыда сгоришь" (с. 141).
А в противоположность Офросимовой -- "умная", "ласковая", "премилая и преобходительная" Марья Ивановна Римская-Корсакова, "великая мастерица устраивать пиры и праздники" и которая "уж очень размашисто жила и потому была всегда в долгу и у каретника, и у того, и у сего" (с. 110), {Ей и ее семье посвящена известная работа И. Гершензона "Грибоедовская Москва" (М., 1928).} и Настасья Николаевна Хитрова, дом которой "был всегда открыт для всех и утром, и вечером, и каждый приехавший был принят так, что можно было подумать, что именно он-то и есть самый дорогой и желанный гость" (с. 232). "Вот почти две современницы, Офросимова и Хитрова, подобных которым не было и не будет более, -- выражает свое мнение Е. П. Янькова, -- одной все боялись за ее грубое и дерзкое обращение, и хотя ей оказывали уважение, но более из страха, а другую все любили, уважали чистосердечно и непритворно" (с. 233). И еще одна современница "бабушки" -- генеральша Анна Николаевна Неклюдова, "очень умная женщина, но прегорячая и пресамонравная", бивавшая до крови "своими генеральскими ручками" собственного управителя, и которая, "когда рассердится <...> делается, бывало, точно зверь" (с. 217): "Ни у кого такого разговора, как у Неклюдовой, я не слыхивала", -- замечает "бабушка" и передает два таких "разговора". Первый из них относится к забавнейшей сцене ссоры двух "больших барынь" -- подруг Неклюдовой и Шереметевой. "Неклюдова инде побагровеет, с обеих пот градом льет, обе кричат, что есть мочи, кто кого перекричит -- ни дать ни взять два индейских петуха; скинут свои чепцы и добранивают-ся простоволосые... <...> Пройдет сколько там недель, глядишь, летит в дрожках на паре с пристяжкой Шереметева к Неклюдовой мириться.
-- Ну что, картавая, сама ко мне приехала? -- встречает ее с громким хохотом Неклюдова. -- Что, скучно, верно, без меня, сама припендерила... Скажи ты мне, из чего ты только распетушилась на меня?" (с. 218).
Второй "разговор" относится к сцене встречи подруг после очередной ссоры и после того, как "Шереметеву разбили лошади и не на шутку". "Входит к больной, та лежит за ширмами, кряхтит, охает...
-- Я ведь всегда говорила, что ты полоумная, -- говорит Неклюдова, -- и жду, что ты умрешь когда-нибудь у фонарного столба; мчится себе, как лихой гусар... Ну что, говорят, тебе всю рожу расквасило и кости переломало... диковинное дело, что тебя совсем не пришибло... Как это тебя угораздило?" (с. 219).
Или еще один "разговор" -- на этот раз графини Орловой, вдовы старшего из братьев Орловых, с ее собственной "дурой" Матрешкой, "которая была преумная и претонкая штука, да только прикидывалась дурой, и иногда очень резко и дерзко высказывала правду. Так она говаривала графине:
-- Лизанька, а Лизанька, хочешь -- я тебе правду скажу? Ты думаешь, что ты барыня, оттого что ты, сложа ручки, сидишь да гостей принимаешь?
-- Так что я по-твоему? -- со смехом спрашивает графиня.
-- А вот что: ты наша работница, а мы твои господа. Ну, куда ты без нас годишься? Мы господа: ты с мужичков соберешь оброк, да нам и раздашь его, а себе шиш оставишь" (с. 189).
И такими типами и "разговорами" наполнены страницы всей книги.
Не меньше здесь действует и лиц исторических -- среди них братья Орловы, государственные и военные деятели -- Шереметевы, Каменские, Юсуповы, Голицыны, А. А. Аракчеев, Ф. В. Ростопчин, С. С. Апраксин; декабристы -- К- Ф. Рылеев, Чернышевы, А. Н. Вяземский; литераторы -- Н. М. Карамзин, И. М. и П. В. Долгоруковы, И. И. Дмитриев, П. П. Бекетов, художники и архитекторы Г. Г. Гагарин, Ф. П. Толстой, А. Л. Витберг, Ф. И. Компорези, театральные деятели и артисты (профессиональные и выступавшие на собственных театрах аристократы и аристократки), и среди них Ф. Ф. Кокошкин, М. Медокс, m-lle Жорж и т. д. и т. п.
Что же касается русского дворянского быта, то, думается, что вряд ли найдется другая книга, в которой эта сторона русской жизни выступала бы так ярко, полно и живо. На примере одной только семьи -- Татищевых-- Яньковых--Благово можно получить полное представление обо всех сторонах жизни этой ячейки общества: служилой, семейной (внутренней -- дома и внешней -- в обществе), духовной, культурной. Мы видим членов семьи и во время тяжкого общенародного бедствия (война 1812 г.), во время чумы и холеры, во время волнений и смут. Здесь и домашнее воспитание и обучение; смотрины, замужества и женитьбы, жизнь столичная и поместная -- с торжествами, балами, клубами, театрами, гуляньями, трауром, даже торговлей крепостными; словом, вся жизнь от рождения до смерти. А каковы подробности быта с "мамушками", "сенными девушками", с карлами, шутами и шутихами, старинными обычаями, приметами, поверьями, суевериями! В тексте много вставных "новелл", которые могли бы существовать самостоятельно: таков сюжет о кресте со знаменитой московской колокольни, ходивший по Москве в 1812 г. Он построен по всем законам устного фольклорного рассказа -- а "бабушка" передает его со всей точностью: "Уверили-де его (Бонапарта, -- Т. О.), что крест на Иване Великом из чистого золота. Разгорелись глаза у хищника. Говорит своим маршалам: "Я желаю, чтобы крест с колокольни был снят"" -- таков зачин. А вот конец: после того как русский "изменник", "какой-нибудь пьянчуга", снял крест, а Наполеон прочел ему назидание и велел своим солдатам его прикончить, "бабушка" говорит: "И тут же тотчас молодца и расстреляли; и хорошо сделали: поделом вору и мука" (с. 133). Не менее интересен и сюжет о "ночном видении" пасынку Бонапарта Евгению Богарне, квартировавшему в 1812 г. в Саввине монастыре под Звенигородом (с. 130), и предание о кладе на Куликовом поле (с. 83). Характерен и эпизод ссоры знаменитого доктора Мудрова с преосвященным Августином. А вот еще один эпизод из времен пугачевского восстания: о разбогатевшем благодаря случаю симбирском дворянине Кроткове, проданном в качестве крепостного собственным сыном в отместку за скупость отца (с. 203--204)..
Обильно представлены и рассказы из дворянского быта: говоря об обычае выдавать замуж сначала старших дочерей, "бабушка" рассказывает трогательную повесть о том, как послушные дети ждали родительского благословления 20 лет (с. 186); характерен рассказ о женитьбе князя Андрея Вяземского на замужней женщине; интересны позиция "бабушки" в рассказе о нашумевшей петербургской дуэли Новосильцева с Черновым (с. 289--291) и ее отношение к вопиющему, казалось бы, факту, когда любящая мать наняла людей "посечь" взрослого сына в воспитательных целях, и т. д., и т. д. Можно было бы перечислять и перечислять интересные эпизоды книги. Это словно к бабушке Яньковой относятся слова Пушкина:
Люблю от бабушки московской
Я толки слушать о родне,
О толстобрюхой старине...
("Родословная моего героя", 1832--1833)
А московский язык "бабушки"! Уникальность книги состоит в том, что она вся писана живым языком -- языком рассказчицы с ее тонким остроумием, скрытой иронией, юмором: рассказав историю о соседе, безнадежно влюбленном в "прекрасную княжну", о его неудавшемся сватовстве, бабушка прибавляет: "Он вскоре после того вышел в отставку, уехал жить в деревню и умер старым холостяком, вспоминая о прекрасной княжне; однако после него оставалось две ли, три ли воспитанницы, которые приходились ему близко сродни" (с. 157). А вот как "бабушка" говорит о своей "хорошей знакомой", попросившей у нее "людей", чтобы наказать сына:
"Он стал дурно себя вести, замотался, на днях возвратился домой выпивши, а вчера распроигрался; хотя я имею состояние, но его ненадолго хватит <...>
-- Это очень жаль, только я все-таки не понимаю, на что тебе мои люди понадобились.
-- Я хочу сына высечь, -- говорит мать, а сама плачет...
-- Что это, матушка, ты за вздор мне говоришь, статочное ли это дело? Ему под двадцать лет, да еще вдобавок он и офицер; как же могут мои люди его сечь? За это их под суд возьмут.
-- Да я им сечь и не дозволю; они только держи, а высеку я сама..." (с. 260).
Язык бабушки -- это живой русский язык, язык лучших представителей ее времени, предпочитавших родное наречие французскому. Он и выдержанный, и строгий, и в то же время образный и меткий. В ее речи обычны такие выражения, как "мылить голову" ("Мылила-мылила ей голову", "дал тягу", "вертелись при дворе", "всплыли кверху" (об Орловых), "вертели перед нею (Екатериной II. -- Т. О.) своими лисьими хвостами", "нравом крутенек, а на денежку скупенек"); она часто пользуется пословицами и всегда удивительно к месту: "Барыковы хотя по своему происхождению и старинные дворяне, но никто из них спокон века не дослуживался до больших чинов, не был женат на знатных и не имел богатых поместий. По пословице: жили -- не тужили, что имели -- берегли" (с. 195).
Свободное копирование
