Эжен Делакруа. Дневник - 709

14 апреля

«Вы забываете, милостивые государи[1], что, обязывая господина Ланглуа назначить воскресную плату в 50 сантимов, вы лишаете его половины дохода. Справедливость требует, чтобы вы взяли на себя ту жертву, на которую вы обрекаете его, так как, в сущности, публику принимает сам городской муниципалитет, и совершенно справедливо, чтобы муниципалитет и платил за то, что хочет показать себя во всем блеске. Жертву, которой вы требуете от г. Ланглуа, он уже принес. Разве не следует вознаградить его за потерю его первого предприятия? Он наживал на нем не меньше, чем он будет наживать на новом; однако он ничего ни у кого не просил; теперь же он соглашается на то, чтобы потерять кое-что из своей материальной выгоды ради того, чтобы вы помогли ему показать произведения его таланта. Вы их достаточно высоко оцениваете, ибо, предписывая ему показывать их по воскресеньям за три четверти настоящей цены, вы надеетесь доставить этим народу удовольствие.

Если бы вам сказали, что император желает, чтобы город Париж помог ему отыскать где-то в пустыне некий заброшенный камень и что надо снарядить с этой целью судно и содержать на нем в продолжение нескольких лет команду, ибо этот камень свидетельствует о славе Сезострисов, живших четыре тысячи лет тому назад, то вы, быть может, ответили бы, что городу Парижу нет никакого дела до этого камня и что это ненужная затея. А между тем, милостивые государи, если бы на самом деле подобное предложение было бы вам сделано и вы, допустим, ответили бы отказом, вы уклонились бы от весьма выгодного дела. У кого из вас не билось сердце, когда, глядя на обелиск на площади Людовика XV, вы думали о том, что обладательницей этого трофея стала наша столица, когда Англия уже готова была им завладеть? Сколько миллионов иностранцев, завидуя счастью нашего города, приезжали, чтобы любоваться наряду с другими памятниками, переполняющими Париж, этим изумительным произведением, плодом бескорыстной и единственной, может быть, в своем роде экспедиции, прославившей старшую линию Бурбонов и навсегда украсившей Париж.

Вы видите, милостивые государи, что прекрасное может быть полезно. Зрелище наших великих деяний, изображенное в живописцев небывалых размерах и с невиданной силой иллюзии, — явление прекрасное и по впечатлению и по тем чувствам, какие оно может вызывать. Возьмем хотя бы эту колонну егерей гвардии, идущую в тыл русским через поле сражения у Эйлау и из которой уцелело лишь несколько человек; или эти три небольших батальона, которые в битве при Пирамидах выдерживали под палящим солнцем натиск многочисленной и непобедимой кавалерии мамелюков. Изображение подобных событий способно укрепить моральные силы и воспламенить мужество нации; это зрелище несравненно лучше тех, которыми римские императоры тешили чернь, всех этих битв гладиаторов, где рабы поневоле убивали друг друга, зарабатывая таким путем хлеб насущный, или тех игр, где в один день погибали сотни львов и не меньшее число лошадей.

Вы стоите не на верном пути, милостивые государи, в отношении поощрения изящных искусств. Как именуют вашу деятельность за последние шесть лет? Ее именуют украшением Парижа. Вы расширяете улицы и еще больше расширяете бульвары, дабы облегчить движение и дать доступ воздуху туда, где царили мрак и зараза; но, украшая эти улицы и бульвары, вы все же сохраняете такое старинное бесполезное здание, как башня Сен-Жак; вы приказываете возвести монументальный фонтан на бульваре Севастополя; наконец, вы переносите на другое место колонну со всем ее окружением, потому что на новом месте она будет красивее, чем на прежнем».