23 сентября
О молчании и о молчаливых искусствах. Молчание всегда внушительно — даже глупцы часто обязаны ему известного рода внушительностью. В делах, во всякого рода отношениях люди, достаточно умные, чтобы вовремя соблюдать молчание, обязаны ему очень многим. Нет ничего труднее этой сдержанности для людей с живым воображением, для утонченных умов, видящих вещи со многих сторон, которым трудно удержаться, чтобы не выразить всего, что в них происходит; неосторожно высказанные предположения, обещания, данные без всякого размышления, острое словцо, направленное против более или менее опасных или подозрительных людей, излияния, выпадающие на долю первого встречного... — было бы слишком долго перечислять неудобства и опасности, вытекающие из несдержанности. И наоборот, слушая другого, вы всегда выигрываете. То, что вы собираетесь высказать вашему собеседнику, вам уже известно, вы полны этим; то, что он собирается вам сказать, вам, конечно, неизвестно: он либо сообщит вам нечто новое, либо же напомнит вам что-нибудь, о чем вы забыли. Но как устоять перед искушением дать почувствовать все преимущества вашего ума человеку, который слушает вас с видимым удивлением и восхищением?
Глупцы гораздо легче дают себя увлечь этой пустой забавой и, говоря с другими, слушают только самих себя. Неспособные извлечь хоть что-нибудь из поучительного или содержательного разговора, они не столько думают о том, чтобы убедить своего собеседника, сколько о том, чтобы блеснуть перед ним; они уходят, вполне довольные разговором, который благодаря этой скуке, какую они нагнали, приносит им лишь презрение всех разумных людей. Молчаливость дурака может служить признаком известной доли ума.
Признаюсь в моем пристрастии к молчаливым искусствам, к немым вещам — Пуссен говорил, что это его особенность! Слово нескромно; оно спешит настигнуть нас, завладевает воспоминаниями и вместе с тем вызывает споры. Живопись и скульптура носят в себе нечто более серьезное — надо самому подойти к ним. Книга, наоборот, навязчива: она следует за нами, мы видим ее повсюду. Надо перевертывать страницы, следить за ходом мысли автора и дойти до конца произведения, чтобы судить о нем. Как часто приходится жалеть о внимании, потраченном на посредственную книжку и на те рассеянные кое-где идейки, которые приходится перебирать. Чтение книги, если она не абсолютно легкого содержания, всегда есть известный труд; по крайней мере оно вызывает некоторую усталость. Человек, который пишет, как будто вступает в тяжбу с критикой. Он вступает в спор, и его можно оспаривать.
Произведения художника и скульптора отличаются цельностью, как творения природы. Автор не присутствует в них и не находится с вами в непосредственном общении, как писатель или оратор. Он создает как бы осязаемую реальность, полную в то же время тайны. Ваше внимание не может быть введено в заблуждение; в первую же минуту лучшие части произведения бросаются вам в глаза; если низкое качество вещи невыносимо, вы быстро отводите глаза, тогда как подлинный шедевр невольно притягивает вас и погружает в созерцание, к которому вас влечет непреодолимое очарование. Это немое очарование действует все время с равной силой и, кажется, еще возрастает каждый раз, как вы снова обращаете на него взгляд.
С книгой дело обстоит несколько иначе. Ее отдельные красоты не настолько независимы, чтобы вызывать постоянно то же восхищение. Они слишком тесно связаны со всеми ее частями, которые ввиду необходимой связности изложения и неизбежных переходов не могут всюду представлять равного интереса. Если чтение хорошей книги будит наши мысли, а это одно из первых условий подобного чтения, — мы невольно смешиваем их с идеями автора. Но его образы не могут быть настолько четкими, чтобы мы не рисовали себе бок о бок с картиной, данной автором, другую, созданную нами самими на свой лад. Это доказывается лучше всего тем, как мало влечет нас к произведениям большого масштаба. Ода или басня обладают свойством картины, которую охватываешь одним взглядом. А где та трагедия, которая не утомляла бы нас? А тем более такие произведения, как Эмиль или Дух законов.
Все утро был в плохом состоянии. Купил картины и безделушки из слоновой кости. Вернулся домой и улегся в постель Вернулся в церковь Сен-Реми, где рисовал, хотя и забыл дома очки. Обедал в шесть часов; в это время уже наступает темнота. Вечером гулял и бродил.
Свободное копирование
