8 сентября
Совершенное произведение, говорил мне Мериме, не должно нуждаться в примечаниях. Мне хочется сказать, что какое-либо произведение пера, если оно действительно как следует изложено и, в особенности, продумано, не допускает даже подчеркиваний. Если ход мысли последователен, если стиль связан, он не допускает остановок до того мгновения, пока мысль, лежащая в основе изложения, не получит полного развития. Монтень является прославленным примером необходимости обладания гением в этом частном случае.
Начал этот день очень хорошо, то есть поднялся с желанием что-то сделать; писал в этой тетради до одиннадцати часов. Чувствовал себя усталым от вчерашней ходьбы и от разговоров с Шенаваром. Ощущал сильную потребность отдохнуть, и эта работа ума послужила мне хорошим отдыхом.
После завтрака принялся с необыкновенным жаром рисовать проезжавших мимо в очень нарядной упряжи лошадей, запряженных в тележки четверней. Затем сделал большой рисунок носа корабля, стоящего перед моими окнами. Ум, освеженный работой, наполняет все ваше существо чувством счастья.
В таком настроении отправился на мол, откуда вернулся берегом моря, посетив на пути ручей Бурбон. Встретился с Шенаваром, чтобы пообедать вместе. Я думал, что обед будет хорош и нам будет весело. Но обед был отвратительный, и мрачные разглагольствования моего собеседника отнюдь не способствовали его оживлению.
Я думаю, что судьба, которую он видит во всем, накладывает свою руку и на наши с ним отношения. Бывают дни, когда меня влечет к нему, а в следующий раз меня отталкивают его неприятные стороны. Он говорил мне о домашних неурядицах у этого несчастного полоумного Буассара. Затем он сообщил мне, что Лейбниц не вставал из-за своего рабочего стола и часто ел и даже спал в своем кресле. Наконец, в противовес общепринятому мнению, он утверждал, что Фенелон писал с необычайной легкостью, и Телемак был закончен в три месяца. Он сравнивает Руссо с Рембрандтом — сравнение, по-моему, совершенно не обоснованное.
Я простился с ним в десять часов у Соленого источника и прошелся до мола, чтобы стряхнуть с себя немного весь этот дурман. Там я видел, как входил в порт красивый бриг; светила луна, и море было довольно бурным. Это было прекрасное зрелище. Я любовался им на обратном пути: луна была прямо против меня и давала изумительные световые эффекты на воде, выделяя корпус судна и его мачты. Выйдя из ресторана, я вновь любовался деревьями и ущельями гор при лунном свете.
Мой чертов приятель способен восхищаться лишь тем, что лежит за пределами досягаемости. Кант, Платон...— это действительно люди с его точки зрения! Это почти боги! Если я называю какого-нибудь современника, которого мы знаем, он тут же разоблачает его, заставляет меня прикасаться к его ранам и не оставляет ни одного живого места. Он не из породы преклоняющихся, говорит он,— это и видно. Он интересен, но в нем есть что-то отталкивающее. Может ли подлинная добродетель или подлинное убеждение быть отталкивающим? Может ли утонченная душа обитать в гнусной оболочке? Разглядывая какой-нибудь рисунок, он мнет его и вертит без всякой бережности, кладет руку на бумагу, как будто имеет дело с какой-нибудь первой попавшейся вещью.
Мне кажется, что в этом презрительном отношении ко всему, что требует бережного обращения, есть некоторая доля аффектации; гордая и мятущаяся душа этого циника, помимо его воли, обнаруживается в этом видимом презрении к тому, к чему принято относиться с деликатностью. Эта душа чем-то глубоко ранена; может быть, не умея примириться с собственным бессилием, она невольно ищет утешения в том, чтобы видеть это бессилие повсюду? У него множество различных талантов, но все это умерло в нем; он и композитор, и рисовальщик; ему холодно отдают справедливость, и это все, чего он может добиться. Беседуя с ним, поражаешься тому, что он знает и что вносит в идеи других. Шенавар не любит живописи и сам сознается в этом. Чего только он не пишет, чего только не выправляет.
Он считает, что способен к этому, и ему это иногда удавалось, по его словам; но он признает, что ему стоит огромного труда выражать свои мысли. Эта оговорка выдает его слабость. Почему он не следует примеру своего любимца Руссо? Этому, действительно, было что сказать, и он прекрасно сумел это сделать, несмотря на трудности, с которыми ему приходилось бороться и которыми он почти гордился.
Не написал ли я всего этого, находясь под впечатлением, еще более неприятным, нежели обычно? Отнюдь, ибо он мне нравится! Я почти люблю его, и мне хотелось бы, чтобы он был более привлекательным; но поневоле я всегда возвращаюсь к тем мыслям, которые высказал выше.
Свободное копирование
