19 мая
Выехал в Ожервилль с Беррье, Батта и Геннекеном. Уехал в тоске; как в молодости, я начинаю грустить по всякому поводу. Состояние здоровья также в этом сказывается. Сначала я был в восторге от путешествия, особенно когда миновали Этан; мы уселись в экипаж и проехали эти семь-восемь лье, как в старину, рысцой по проселку, правда, немного пыльному, но среди настоящей деревни, какой не отыщешь поблизости от Парижа; это напомнило мне счастливые минуты молодых лет; таковы Берри и Турень.
Приезд также был приятен: дом Беррье, устроенный ими самими, полон старинных вещей, которые я так люблю. Ничто не производит на меня такого приятного впечатления, как старый сельский дом; в городах уже не ощущаешь прежних нравов; старые портреты, старая резьба по дереву, башенки, острые крыши — все здесь тешит и воображение и сердце, вплоть до запаха, свойственного этим старым жилищам. Здесь сложены, как хлам, картинки, которыми мы забавлялись в детстве и которые были тогда новинкой. Здесь есть комната, в которой уцелела еще роспись, сделанная клеевой краской; в этой комнате останавливался великий Коиде. Роспись сохранила удивительную свежесть; лепная позолота также не пострадала.
Беррье — сама простота и легкость; он водил нас повсюду. У него в парке есть садок для рыб; везде много воды; великолепный скотный двор с изумительным быком. Надо уехать далеко от Парижа, чтобы увидеть все это; у нас в Шамрозе ничего подобного нет.
Вечером мы все четверо уселись у камина. Беррье рассказывал нам, что на первом представлении Весталки он был в высоких сапогах с отворотами, ценой в 72 франка, тогда это было последним криком моды. Эти несчастные сапоги были так узки, что он совсем не мог слушать музыку и, наконец, не выдержав, попросил у соседа перочинный нож, чтобы разрезать их и немного облегчить боль. Дезожье, сидевший сзади него, сказал ему: «Месье, вы должны быть довольны вашим сапожником: он занимается вами, можно сказать, вплотную!»
Свободное копирование
